Чтение онлайн

— Давай, мать, поскорее! А то желудок подводит, — сказал он.

— Ты же видишь, — ответила Настя, — заканчиваем…

Таро принес свою походную сумку и стал выкладывать на стол консервы. Чего тут только не было! Настя запротестовала, но он ловко открыл несколько банок, и аромат диковинных специй разнесся по крестьянской избе.

В разговоре за завтраком Виктор предложил на следующий день отправиться в тайгу, что все приняли с восторгом, только Настя огорчилась:

— Опять останусь одна — вот так всю жизнь!

— Почему одна? Ты тоже пойдешь с нами, я договорился с Феней, она пока поживет у нас. За хозяйством посмотрит.

И Настя впервые, как в далекой молодости, жарко расцеловала мужа, на что японцы ответили дружными аплодисментами. На том и решили: сегодня готовиться, а завтра — в поход.

День прошел в заботах. Виктор обежал всех своих друзей и знакомых, отыскивая нужную одежду, обувь, амуницию и, наконец, сложив все в кучу, присел на табуретку и вытер вспотевший лоб. Настя и остальные занимались по дому. Было уже около двенадцати часов, когда пришел черед резать кабана. Виктор спросил у Таро, приходилось ли ему это делать, и тот сказал, что много раз. Они взяли веревки, ножи и, пригласив с собой Тое, вышли в конюшню.

Тики поняла, что они хотят делать, и, закрыв уши, округлив глаза, что-то горячо стала говорить Насте, на что та совершенно спокойно ответила:

— Такова жизнь, пока животные живут ради нас; вот вчера такой петух был, я даже плакала.

Они будто бы и понимали друг друга. Тики все кивала головой с закрытыми ушами и все говорила: «Аха, аха». Но вот завопил кабан, девочка бросилась к Насте, обхватила ее тело ручонками и, уткнувшись ей в грудь лицом, горько-горько заплакала.

— Ты чего, это? Успокойся, нельзя же так, это ведь жизнь». Настя села на кровать и, взяв девочку, как маленькую, на руки, начала качать ее, напевая что-то вроде колыбельной; кабан уже давно замолчал, а девочка, посмотрев на Настю преданно и ласково, вдруг чисто по-русски сказала:

— Мама, — и, показывая на Настю и себя, еще несколько раз повторила: «Мама, мама». Настя не выдержала, расплакалась беззвучно и бурно, одновременно целуя и лаская девочку. Виктор зашел в комнату и остолбенел.

— Вы что разревелись? Кабана жалко? Так для того и держали его. Давай бочку, готовь, мать, сало солить будем, — почти приказал он и удивился еще больше, когда обе женщины засмеялись весело и дружно.

— Вот бабье, везде одинаковые, — покачал головой и вышел на улицу, где уже пылал костер и дети Ковы профессионально смолили зарезанного кабана.

Весь остаток дня провели в разделывании свиной туши: солили сало, мясо, готовили колбасу. Тое крутил и крутил мясорубку, Тики бросала мясо, иногда они, разговаривая между собой о чем-то, вдруг дружно хохотали. Такой беззаботности и легкости семья Сердюченко не видела никогда. Оказывается, и жизнь бывает счастливой и радостной, во всяком случае, у этих людей, только почему-то не у нас, русских.

Вечером был роскошный ужин, пригласили тетю Феню, соседей, принесли гармонь. И пока не выключили электричество, из дома Сердюченко были слышны музыка, песни и веселый смех. Японцам очень нравилась «Катюша» и они просили исполнить ее несколько раз, сами при этом старались подпевать.

Когда все легли спать, Виктор позвал Настю в конюшню, там горел тусклым пламенем фонарь. Разговор был коротким и деловым.

— Я бы хотел сходить к Егоровой избе, но боюсь, что младшие не выдержат: ведь, почитай, двести верст туда и обратно будет, как ты думаешь?

— Я тоже хотела бы, была я там всего только один раз, но пока повременим, сходим в предгорье и если что, сразу вернемся. Для них даже одна ночь, проведенная в тайге, — это сказка.

— Хорошо, собаку не берем, пойдем одни.

Скотина, напоенная и накормленная, спокойно посапывая, спала, только молодая коза, вскочив на ноги, тоненько заблеяла.

— Ладно, спи уж, — сказала Настя и, сняв с гвоздя фонарь, погасила его и следом за Виктором вернулась в комнату.

В конюшне стало темно, но животные на это не отреагировали, только корова шумно вдохнула и так, же шумно выдохнула, словно сказав: «Ну, вот и все, день закончился». А через маленькое окошечко, сделанное почти под потолком, начал пробиваться бледно-голубой свет — была ясная лунная ночь. Животные дремали, и каждому из них снился только одним им понятный сон. Тихо, ни звука, даже корова, перестав жевать, уснув, дышала спокойно и ровно. Не хрюкал больше кабан, переворачиваясь с боку на бок, — убили его, и теперь люди без всяких угрызений совести спали в своих постелях. Да все они одинаковые, только о себе и думают, правда, и животные в конюшне не вспомнили кабана, они ни о ком не помнили, они просто жили и спали, спали и жили.

Глава третья

Поезд, монотонно стуча колесами, все дальше и дальше увозил, расположившегося на самой верхней полке общего вагона Ивана. От донских степей, от небольшого районного городка Голодаевка, от добрых и умных Риты Ивановны и Оксаны, от громадного и беспокойного Василия Лукича, от одинокой многострадальной березы и могилы под ней с добротным новым крестом, под которым теперь покоится прах отца и матери его. Уже уплыли куда-то на запад поволжские степи, занесенные снегом, а прошлой ночью с большим трудом прорезались через Уральские горы, и вот уже целый день отстукивали колеса по Западносибирской тайге. Нехорошо уехал Иван от Риты Ивановны и Оксаны, а почему так получилось, он и до сих пор себе объяснить не мог, просто вдруг стало невмоготу, и он, оставив записку на столе, закинул за плечи рюкзак и уехал с попутной машиной на станцию. И вот сейчас он думал и думал, почему так сделал, и не мог додуматься. Все было так хорошо, они уже подружились с Оксаной и даже ходили вместе два раза в школу, где она училась, и он заметил, с какой гордостью Оксана шла с ним рядом, словно хотела сказать: «Ну что?.. вот так-то». А девчонки из ее класса даже и не скрывали своего восторга. Одна подбежала и спросила:

— Оксана, это кто? Оксана, взяв Ивана под руку и прислонившись к нему, с вызовом ответила:

— Мой друг, брат и защитник, — и, заглядывая снизу вверх в лицо Ивана, спросила, — правда, Ванятка?

Иван застеснялся, но, тем не менее, громко и уверенно ответил:

— Само собой.

А другая девчонка уже почти серьезно спросила:

— Правда, что вы на медведя ходили?

Иван посмотрел на нее с веселой бесинкой и вдруг, изобразив дикого зверя, зарычал, оскалив свои белые ровные зубы. Все дружно рассмеялись, а девочка обиженно села за свою парту и уткнулась в книжку.

Оксана Ивану тоже нравилась, но он старался скрывать свои чувства, был сдержан, понимал, что он старше и, значит, должен охранять девочку, предостерегать ее от неверных поступков.

Оксана и по развитию, и по воспитанию во многом превосходила Ивана, но все, же как-то естественно и просто признала его старшинство и не скрывала этого. А после того, как они съездили к Василию Лукичу, а вместе с ним и к могилке у березы и Оксана узнала, что Иван привез прах своего отца за столько километров, она еще больше зауважала его.