Чтение онлайн

«Москвич», на котором мы подъехали. Каменел Асмус.

В старшем сыне Жене отчаянно проступили черты умер-

шего. Щелкали фотокамеры, деревья вышли из оград,

пылила горестная земная дорога, по которой он столь-

ко раз ходил на станцию

Кто-то наступил на красный пион, валявшийся на до-

роге.

На дачу я не вернулся. Его там не было. Его больше

нигде не было.

Был ясно различим физически

Спокойный голос чей-то рядом,

То прежний голос мой провидческий

Звучал, не тронутый распадом.

Помню, я ждал его на друтой стороне переделкин-

ского пруда у длинного дощатого мостика, по которому

он должен был перейти. Обычно он проходил здесь

около шести часов. По нему сверяли время.

Стояла золотая осень. Садилось солнце и из-за леса

косым лучом озаряло пруд, мостик и край берега. Край

пруда срезали верхушки ольхи.

Он появился из-за поворота и приближался, не шагая,

а как-то паря над прудом. Только потом я понял, в чем

было дело. Поэт был одет в темно-синий габардиновый

плащ. Под плащом были палевые миткалевые брюки и

светлые брезентовые туфли. Такого же цвета и тона был

дощатый свежеструганный мостик. Ноги поэта, шаг его,

сливались с цветем теса. Движение их было незаметно.

Фигура в плаще, паря, не касаясь земли, над водой

приближалась к берегу. На лице блуждала детская

улыбка недоумения и восторга.

Оставим его в этом золотом струящемся сиянии осе-

ни, мой милый читатель.

Поймем песни, которые он оставил нам.

МОИ МИКЕЛАНДЖЕЛО

Кинжальная строка Микеланджело...

Мое отношение к творцу Сикстинской капеллы от-

нюдь не было платоническим.

В рисовальном зале Архитектурного института мне

досталась голова Давида. Это самая трудная из моде-

лей. Глаз и грифель следовали за ее непостижимыми

линиями. Было невероятно трудно перевести на язык

графики, перевести в плоскость двухмерного листа, при-

колотого к подрамнику, трехмерную — а вернее, че-

тырехмерную форму образца!

Линии ускользали, как намыленные. Моя досада и

ненависть к гипсу равнялись, наверное, лишь ненависти

к нему Браманте или Леонардо.

Но чем непостижимей была тайна мастерства, тем

"ильнее ощущалось ее притяжение, магнетизм силового

поля.

С тех пор началось. Я на недели уткнулся в архивные

фолианты Вазари, я копировал рисунки, где взгляд и ли-

ния мастера, как штопор, ввинчиваются в глубь бурля-

щих торсов натурщиков. Во сне надо мною дымился

вспоротый мощный кишечник Сикстинского потолка.

Сладостная агония над надгробием Медичи подыма-

лась, прихлопнутая, как пружиной крысоловки, волюто-

образной пружиною фронтона.

Эту «Ночь» я взгромоздил на фронтон моего курсо-

вого проекта музыкального павильона. То была стран-

ная и наивная пора нашей архитектуры. Флорентийский

Ренессанс был нашей Меккой. Классические колонны,

:ариатиды на зависть коллажам сюрреалистов слагались

I причудливые комбинации наших проектов. Мой авто-

1авод был вариацией на тему палаццо Питти. Компрес-

:орный цех имел завершение капеллы Пацци.

Не обходилось без курьезов. Все знают дом Жолтов-

:кого с изящной лукавой башенкой напротив серого вы-

:отного Голиафа. Но не все замечают его карниз. Гово-

>или, что старый маэстро на одном и том же эскизе на-

бросал сразу два варианта карниза: один — каменный,

*ругой — той же высоты, но с сильными деревянными

сонсолями. Конечно, оба карниза были процитированы

13 ренессансных палаццо. Верные ученики восхищенно

теренесли оба карниза на Смоленское здание. Так, со-

ласно легенде, по Садовом кольце появился дол4, с дву-

мя карнизами.

Вечера мы проводили в библиотеке, калькируя с фло-

эентийских фолиантов. У моего товарища Н. было 2000

жалькированных деталей, и он не был в этом чемпионом.

Когда я попал во Флоренцию, я, как родных, узнавал

перерисованные мною тысячи раз палаццо. Я мог с за-

<рытыми глазами находить их на улицах и узнавать ми-

тые рустованные чудища моей юности. Следы наводне-

ния только подчеркивали это ощущение.

Наташа Головина, лучший живописец нашего курса,

<ак величайшую ценность подарила мне фоторепродук-

цию фрагмента «Ночи». Она до сих пор висит под стек-

юм в бывшем моем углу в родительской квартире.

Вероятно, инстинкт пластики связан со стихотворным.

Известно грациозное перо Пушкина, рисунки Маяков-

И вот сейчас мое юношеское увлечение догнало

*еня, воротилось, превратясь в строки переводимых

иною стихов.

ского, Волошина, Жана Кокто. Недавно нашумела вы-

ставка живописи Анри Мишо.

И наоборот — один известнейший наш скульптор на-

говорил мне на магнитофон цикл своих стихов. Прекрас-

ны стихи Пикассо и Микеланджело. Последний наизусть

знал «Божественную комедию.). Данте был его духов-

ным крестным. У Мандельштама в «Разговоре о Данте»