Чтение онлайн

Перечисленные матерью грехи все полностью относились к прегрешениям моего отца. Может быть, поэтому и врезался в мою ничем не затронутую память сатана, как самая яркая деталь картины. Особенно испугало меня крыло сатаны: огромное, черное с острыми колючками. Крыло было одно, для второго у художника не хватило места.

Обедня с нарядным попом, тепленькое причастье, кусочек просфоры и все блестящее и сверкающее не задержалось в тот день в моей памяти так, как сатана с крылом…

Всем домашним на их расспросы, что я видел в божьем храме, отвечал:

– Видел сатану, учит вино пить, в карты играть…

На какое-то время позабыл я о сатане. Увлекся нехитрыми игрушками, которые делал на скорую руку отец. А делать он умел все, что ему в голову придет: гармошку из кулька, да такую, что попискивает; мельницу-толчею, да такую, что лошади боятся ее стука; мог и пильщика с пилой сделать, и двух кузнецов, поочередно бьющих молотками по наковальне. Все это меня увлекало и радовало.

Однажды кто-то чужой пришел к нам в дождливый день с мокрым зонтом. Борода у него вьюном, глаза злые, губы толстые, как кубышки пряжи… Незнакомец захотел подшутить, напугать меня. Он прикусил бороду, направил на меня зонт, рявкнул и распахнул зонт во всю ширь. Колючки зонта напомнили мне черное крыло сатаны. Я от страха закричал:

– Сатана! Сатана!..

Мой испуганный вид и столь недетские выкрики смутили незнакомого пришельца. Удивился и отец, почему я так закричал. Зонт, напоминающий крыло сатаны, поставили под полати сохнуть. Я боялся даже в тот угол смотреть. А когда пришелец сел с моим отцом за стол и выставил из кармана бутылку водки, я вспомнил правдивые наставления матери:

– Сатана и есть, учит вино пить, в карты играть…

– Вот оно откуда! – догадался отец. – Слышь, мать, до чего доводит ребенка твое «богословье»!

Таким было мое первое восприятие живописи.

КОНЕЧНО, я не помню, как меня мать вскармливала малое время своей тощей грудью. Но по слухам представляю себе и по примерам других малышей знаю, как «отсаживали» детишек от материнского питания.

Матери смазывали соски горчицей, и после этого ребенок отвыкал от кормления грудью, переходил безропотно на другую, более грубую диету.

Отец соорудил мне рогоушку. Я ее помню преотлично. Коровий рог, опиленный с двух концов. На конец рога надевается коровья соска с малым отверстием для высасывания молока. В раструб рога вливается молоко. Вот и все нехитрое приспособление. А если по бедности молока нет? Подается тогда ребенку жеванина – прожеванный из материнского или бабушкиного рта хлеб.

Мы, деревенская детвора, подрастали, становились неприхотливыми, жизнестойкими, поедавшими все, что можно и чего нельзя. С первой весенней зеленью щавель, или кислицу по-нашему, ели с корня. На тропках искали какую-то хрустящую на зубах травку-муравку и тоже ели. Полевой дикий лук уминали с солью и хлебом. А что говорить, когда поспевали голубика, морошка, черника, земляника, малина и смородина в лесу, горох и репа – в поле! Тут нашей радости не было предела. Какой хороший летний бог, он все дает. И какой недобрый зимний Никола: все покрыто снегом, ни ягод, ни кислицы – ничего.

Хорошо, что взрослые люди перехитрили Николу и на зиму всем запаслись. Тут тебе и грибы сушеные и соленые, капуста рубленая, репа вяленая, горох моченый. Клюква и рябина на морозе отлежались, стали слаще, а брусника – та и совсем объедение. Аппетитом мы, деревенские, никогда не были обижены. Было бы что жевать, а переварить все можно…

В постные дни – среду, пятницу – постная пища: редька, капуста, горох, рыжики, мурцовка, то есть хлеб с водой и луком, тяпушка – овсяная мука с квасом. И было в этой постной перемене нечто разумное в смысле разнообразия и пользы для здоровья.

Наши деревенские стряпухи, как могли, старались печенину всякую преподнести на стол: рогульки картофельные, сеченики капустные, рыбники с белозерским снетком и кубенским сигом, своего улова рыба, дармовая. Блины да олашки, скороспелые опарники да коровашки, бабы – стряпухи-мастерицы на все руки. Ешь да похваливай, еще подадут. Им от этого только радость, что тебе сладость.

Еще припоминаю: после похорон моей матери отец сдобрился, купил много пряников-суслеников, самых дешевых. Мне горсть дал и велел два пряника подать соседскому малышу, моему сверстнику Кольке.

Колька несказанно обрадовался и кинулся к матери поделиться радостью. А мать ему говорит:

– Коленька, что надо за это сказать?

Колька догадлив, вместо положенного спасибо, мне обнадеживающе оказал:

– И у нас мамка умрет – пряники будут, приходи, я тебе дам…

Когда мы подросли с этим Колькой, бегали за четыре версты в село Устье-Кубенское, обнюхивали около магазинов пустые ящики из-под пряников и конфет. И какое счастье, если находили обломок кренделя или рассыпанные орехи, хотя бы и втоптанные в землю…

ДВЕ МАТЕРЫЕ девахи, две сестры моей матери, мои тетки Иларья и Глафира как-то в осенний дождливый день возвращались в свою отдаленную деревню и, промокшие на дожде, привернули в нашу семью отдохнуть, отогреться, просохнуть. Большущие шерстяные платки-пледы они развесили на печи. Кисти у платков были длинные, и почему-то поглянулись мне.

С ящиком и ножницами в руках потихоньку от взрослых я залез на печь, а было мне тогда года три-четыре. И откуда у меня появилась преступная цель наполнить коробку из-под гвоздей кистями от дорогих платков? Не тогда ли зарождалась во мне страсть коллекционирования? Когда все раскрылось, я, наверно, первый раз в жизни услышал рев тетушек в два голоса.

Меня они чуть не сбросили с печи, по полу я катился кубарем. Моя добрая мать была вне себя. Под руки ей подвернулась жестянка из-под, гарного масла. Она швырнула ее в меня, углом угадала в лоб. Слезы, боль и большой синяк на лбу…

Мой отец с братом Михаилом те дни проводили на Грязовецкой ярмарке. К приезду отца меня готовили мать и тетка Клавдя.

Мать говорила: «Спросит тятя про лобик, скажи: с порога упал, ушибся».

Тетка хотела правды и наказания моей матери. Она по-своему твердила: «Спросит тятя, откуль такая шишка над глазиком, говори: мама жестянкой за кисточки наказала…».