Чтение онлайн

Иван Дмитриевич перепоясал тужурку ремнем с маузером, надвинул на глаза фуражку со звездочкой. Варежки сунул в карман. Вышел, и уши сразу щипнул морозец. Кричали вороны на деревьях. На вокзале - пусто, только храпят на лавках мешочники. Мимоходом Спиридонов общупал их мешки. В одном - что-то жесткое.

– Эй, дяденька! Царство небесное проспал... очухайся!

От лавки оторвалась голова с узенькими щелками глаз. Черные ершистые волосы выбились из-под шапки, а по вороту шинели, пугаясь в пушистом ворсе, с трудом, словно через густой лес, ползла крупная серая вошь...

– Чего транспортируешь?
– спросил Спиридонов.

– Науку, - хмуро пояснил мешочник.

– Науку, брат, в башке таскают, а не в мешке... Развяжи! В мешке оказались фотокассеты, заряженные, и десять новеньких магнето: каждое в такие времена - на вес золота.

– Ты у меня ученый, - согласился Спиридонов, быстро выхватывая из кармана мешочника браунинг.
– А ну, встань! Повернись спинкой! А ты, баба, чего разлуку воешь? Ты не вой...

– Да он муж мне ридный, супостат ты треклятый!

С лавок поднимались мешочники, держа руки в карманах - подозрительно. Спиридонов два пальца в рот - свистнул с перрона охрану, сказал:

– Лежать!
– А когда прибежали бойцы, велел им: - Всех в Чека. Бабу тоже, чтобы с мужем не разлучалась...

После чего прошел в кабинет к Буланову; старый путеец пытался приветливо улыбнуться, но улыбка получилась у него кислой.

– Плохо зубы показываешь, Буланов!
– сказал Спиридонов.
– Как же это Фуасси тебя улыбаться не научил? Вот консул улыбается мне так, что любо-дорого посмотреть...

– Товарищ Спиридонов, - вздохнул Буланов бледнея, - мне ваши намеки и ваше остроумие, прямо скажем, уже поднадоели.

– Прямой ты человек, Буланов! Пора тебя согнуть. В гробу, даст бог, снова распрямишься. И расстреляю я тебя, Буланов, в самую сласть... Пошли!

Он помог начальнику вокзала продеть руки в рукава путейской шинели. Надвинул ему на голову фуражку с молоточками.

– Куда?
– прошептал Буланов.

– Пока прямо, - ответил Спиридонов.
– На горку... Уже вечерело, и плавали по сугробам синие густые тени. Впереди - Буланов, позади Спиридонов. Между вагонов, прыгая через рельсы, один вел другого.

– Стой!
– сказал Спиридонов, и Буланов остановился, смотря в красную стенку вагона-теплушки; и была там стертая надпись: "0375-бис, СПб. Варшава" (еще старый вагон, застрял здесь)...

– Руки!
– И руки, выдернувшись из обшлагов, вздернулись, царапая красные доски; спина старого инженера содрогнулась, и он вяло опустился на снег, потеряв сознание...

Спиридонов долго тер ему снегом уши.

– Иди домой!
– сказал, как щенку.
– Дурак ты старый! И скажи своему Фаусси, что я все знаю... Сегодня ночью будут расстреляны двадцать офицеров, завтра еще столько же! Да вели приготовить вагон для меня, я уезжаю.

Буланов сказал:

– Спасибо... Я этого не забуду.

Вечером Спиридонов снова выехал на передовую и думал: "Забудет..." Но сердце не камень, и в последний момент палец вдруг ослабил курок. Спина старого инженера напомнила Ивану Дмитриевичу спину его отца, когда он сидел за костылем сапожника, заколачивая в каблук короткие деревянные гвозди.

* * *

Два "ньюпора" летели кругами, едва не задевая лыжами верхушки снежного леса. Черепа с костями были нарисованы на фюзеляжах, а под крыльями виднелись броские надписи по-французски: "Vieil ami" ("Старый друг").

– Вперед!
– звал Спиридонов.
– Они снижаются... Бойцы выбежали на поляну, когда "ньюпоры" уже примерзли лыжами к насту. Два пилота в хрустящих комбинезонах, лениво покуривая, глядели из-под замшевых шлемов на подбегавших бойцов.

Вот спиридоновцы окружили самолеты:

– Руки вверх! Эй, камрад, как тебя? Давай лапки кверху...

Летчик постарше сплюнул с крыла на снег и ответил:

– Я тебе не собачка, чтобы лапки кверху! Тоже мне, разбежались с берданками... Иди к черту! Своих не узнаешь?

Оружие опустилось в смятении: сидели на крыльях два пилота (один пожилой, другой юный), а на крыльях французские слова, а на фюзеляжах черепа с костями, а красных звезд не было, - поди догадайся, кто они такие?..

– Кто такие?
– спросил Спиридонов. И старший пилот, вручив ему пакет с документами, вскинул руку к шлему:

– Я военлет Кузякин, бывший капитан... А это военлет Постельников, бывший юнкер. Присланы из Питера.
– И спрыгнул с крыла на снег.
– Ну, что тут, командир? Обстановка так себе, а?

Документы подтверждали, что направляются в распоряжение охраны Мурманской железной дороги два красных военлета - Кузякин и Постельников.

– Ваня, - сказал Кузякин младшему летчику, - ты чехлы на моторы набрось-ка.

– Хорошо, Коля, - покорно ответил юнкер.

– Товарищи!
– обратился к ним Спиридонов, воодушевленный.
– Разрешите мы покачаем вас? Бойцы Мурманского фронта приветствуют красных пилотов...

– Не надо!
– остановил Кузякин бойцов.
– Не надо, ребята, выше облаков вы нас все равно не качнете. А мы и так устали. И жрать охота...

Самолеты перетянули на лыжах поближе к разъезду. Сидели возле костра, и Спиридонов между прочим заметил:

– А здесь Красная Армия, и черепа с костями надо замазать и нарисовать звезды. Слова французские - тоже похерить.

Капитан Кузякин хлопнул Спиридонова по коленке:

– Вот что, малый! Ты самолетов и не ждал - верно? А мы свалились тебе как снег на голову, и ты сразу свои порядки наводить хочешь... Это, брат, нехорошо. Мы люди тертые, свое дело знаем. И будем летать во славу божию на страх врагам Советской власти... Звезды - ладно: чтобы свои же нас не сбили, мы тебе намалюем. А ни черепушки, ни "Старого друга" я тебе не отдам! Я, брат, с четырнадцатого года свою черепушку под облаками таскаю. И ты мне не перечь, а то сейчас контакт дадим и оторвемся отсюда к едреней матери...