Чтение онлайн

Вмешался улыбчивый Рузвельт:

— Я готов находиться в Тегеране до тех пор, пока в Тегеране будет находиться маршал Сталин.

— Если будет необходимо, то я готов навсегда остаться в Тегеране, ответил Черчилль под общий хохот зала.

Конечно, Черчилль погорячился. Но Сталин, будто желая подбросить в костер дров, спросил, глядя на Черчилля:

— Русские хотят знать дату начала операции "Оверлорд", чтобы подготовить свой удар по немцам.

Вопрос обескуражил Черчилля, и он замялся.

Сталин не сводил упрямого и жесткого взгляда с Черчилля. И тот понял, что маршал ждет, молчать нельзя, надо отвечать. "А что я могу обещать ему?" — подумал Черчилль, неопределенно разведя пухлыми ладонями, и сказал столь же неопределенно, как и подумал:

— Что касается сроков операции "Оверлорд", то мы могли бы договориться передать этот вопрос на расследование в военной комиссии…

— Мы не требуем никакого расследования, — с поспешностью отрубил Сталин и затем, усилием воли заставив себя не волноваться, медленно, врастяжку проговорил: — Мы можем решить эти вопросы сами, ибо мы больше имеем прав, чем военная комиссия… — Поведя колючими глазами в сторону Черчилля, добавил внятно: — Если можно задать неосторожный вопрос, то я хотел бы узнать у англичан, верят ли они в операцию "Оверлорд", или они просто говорят о ней для того, чтобы успокоить русских.

— Мы очень голодны сейчас, — нашелся как унять остроту разногласий Рузвельт. — Поэтому я предложил бы прервать наше заседание, чтобы присутствовать на том обеде, которым нас сегодня угощает маршал Сталин.

"Осторожен… Послал мне бог дружбу с ним", — заулыбался Черчилль и пошевелил, не глядя, пальцами у нагрудного кармана, чтобы вынуть носовой платок, вовсе забыв, что надел военный мундир. Вытер ладонями пот с лица, как бы разглаживая лоб от усталости.

Сталин поднялся, приглашая на званый обед.

Стол был накрыт в небольшой гостиной, примыкавшей к залу заседаний.

Русские искони отличались хлебосольством, а принимавший гостей советский лидер сдобрил застолье еще и кавказскими яствами.

Стол ломился от закусок, много было напитков — кавказские сухие вина перемежались с русской водкой, марочными коньяками. Между приборами были разбросаны красные гвоздики.

Прежде чем приступить к еде, Рузвельт взял в руку гвоздику, вертел ею перед глазами, то и дело принимаясь нюхать. Черчилль не притронулся к гвоздикам, даже отстранил одну, которая топорщилась перед его глазами рубиновой бахромою.

"Почему они все красные?" — сверлило у него в мозгу.

Подняли бокалы. Сталин произнес короткий тост за здоровье гостей.

— И за ваше здоровье, маршал Сталин! — не удержался улыбающийся Рузвельт.

Гости высоко оценили кавказские вина. Рузвельт сказал, что в Калифорнии не так давно начали производить сухие вина и что поэтому было бы хорошо там, на родной земле, испробовать некоторые кавказские сорта винограда. Сталин поддержал эту просьбу, но заметил, что не все кавказские сорта могут прижиться. Он поведал о капризном сорте "хванчкара": какие усилия ни прилагают, чтобы распространить этот виноград по всей Грузии, удачи редко где достигают, все дело в особенностях почвы, климата.

Пробовали "советское шампанское". Ничего не скажешь: приятно и охлаждает.

А тем временем Черчилль горячил себя коньяком. Перебив Рузвельта, что–то говорившего о закупке "советского шампанского", Черчилль сказал, что отныне он не расстанется с кавказским коньяком, и просил сразу же закупить для себя столько, сколько может продать советский премьер.

Разговор незаметно перешел на темы чисто гастрономические. Рузвельт заинтересовался кавказской кухней, и тут Сталин, к удивлению присутствующих, проявил себя тонким ее знатоком. Он напомнил, что во время прошлого завтрака Рузвельту особенно понравилась лососина, и добавил, улыбаясь в усы:

— Я распорядился, чтобы сюда доставили одну рыбку, и хочу вам ее теперь презентовать, господин президент.

— Это чудесно! — воскликнул Рузвельт. — Очень тронут вашим вниманием. Мне даже неловко, что, похвалив лососину, я невольно причинил вам беспокойство.

— Никакого беспокойства, — ответил Сталин. — Напротив, мне было приятно сделать это для вас.

Сталин попросил переводчика пройти в соседнюю комнату и распорядиться, чтобы внесли сюда рыбу, которую сегодня доставили самолетом.

Переводчик вернулся к столу. Рузвельт говорил в это время о том, что после войны откроются широкие возможности для развития экономических отношений между Соединенными Штатами и Советским Союзом.

— Конечно, — говорил президент, — война нанесла России огромные разрушения. Вам, маршал Сталин, предстоят большие восстановительные работы. И тут Соединенные Штаты с их экономическим потенциалом могут оказать вашей стране существенную помощь.

— Очень признателен вам, господин президент, — ответил Сталин. — Наш народ терпит большие лишения. Вам трудно себе представить разрушения на территории, где побывал враг. Ущерб, причиненный войной, огромен, и мы, естественно, приветствуем помощь такой богатой страны, как Соединенные Штаты, если, конечно, она будет сопровождаться приемлемыми условиями.

— Я уверен, что нам удастся договориться. Во всяком случае, я лично позабочусь об этом, — заверил Рузвельт.

В это время в комнату вошел офицер охраны и спросил, можно ли внести посылку. Кивнув ему, Сталин сказал Рузвельту, добродушно улыбаясь:

— Сейчас принесут рыбку.

Распахнулась дверь. Через проход в комнату протискивались четверо рослых парней в военной форме. Они несли на специальной перекладине огромную рыбину, голова которой уже была в зале, а хвост еще болтался за порогом. Все восхищенно уставились на чудо–рыбу, некоторые даже повставали. Лосося поднесли ближе к Рузвельту, и он любовался диковинной рыбой.

Повара–филиппинцы, замыкавшие процессию, спрашивали с помощью своего переводчика наших кулинаров, тут же записывали в блокноты, видимо, советы по приготовлению лососины.

Подрагивающую рыбину уносили, а президент не сводил с нее глаз и улыбался, цокая от восхищения языком.

Хозяин стола пригласил гостей в соседнюю комнату на чашку кофе.

Через некоторое время Рузвельт, сославшись на усталость, попросил у Сталина извинения, и его повезли на свою половину. Ушли и другие американцы. В комнате остались Сталин, Молотов, а также Черчилль с министром иностранных дел Иденом.