Чтение онлайн

— Товарищ Альдо отлучился по делу. Скоро вернется…

— А с ним ничего не случилось? Скажи нам, командир руссо, честно?

— Нет… Ничего, — уклонялся Бусыгин. И каких усилий стоило ему блюсти хладнокровие, сохранять спокойное выражение лица! "Иначе нельзя. Иначе можно все загубить, — думал Бусыгин и опять гадал: — Где же они? Где?"

Медленно сползало за горы солнце, укутывая тенями и ущелья, и дорогу, и скалы, пока совсем не зашло за край высокого горизонта. В горах сразу потемнело. Сумерки перешли в кромешную ночь тот же час.

Вторая ночь… Альдо не появлялся. И никто из связных не вернулся. Может, их еще в дороге перехватили, ведь кругом засады. Медлить нельзя, надо выручать. Но как? Ехать самому? Куда, где их искать? Появиться сразу в доме папаши Черви? А если и там, в своем доме, Альдо не было или за домом ведется круглосуточная слежка? Значит, нужно быть готовым к перестрелке.

Он уже собирался отобрать группу наиболее надежных парней, чтобы поехать с ними, как неожиданно на тропе в гору затарахтел мотоцикл.

— Едет! Едет! — вырвалось у Степана, и он побежал вниз, навстречу урчащему мотоциклу. И едва подрулил мотоцикл, как из него вывалилась Лючия:

— Степано, там Альдо… — и Лючия дальше не могла вымолвить слова, дыхание перехватило.

— Дом… Стрельба… Помощь давай! Понимаешь? — говорил сидевший за рулем Мирко и движением руки делал знаки, как тяжело товарищу Альдо.

— Кто стреляет? Какой дом? — теребил немного говорившего по–русски серба Бусыгин. — Да говори внятнее!

— Герман обложил дом… Надо спасение… Друже Бусыгин, давай спасение… Дом папаши Черви.

— Значит, дом папаши Черви окружен и там идет бой? Так? — стараясь унять волнение, переспросил Бусыгин, и, приказав Лючии поднимать партизан, сам сел на мотоцикл и велел Мирко гнать к дому Черви. Уже отъехав, он спохватился, что взял с собой автомат лишь с одним заряженным диском. "Ладно, Хватит и этих патронов", — подумал он лихорадочно.

Зябко, иглистая стужа. Ветер то запахивает, будто рваной полой, мчащихся на мотоцикле партизан, то бьет в лица.

…Крадутся, крадутся черные люди в черных плащах. Какая невидаль гонит их волчьими тропами, нераспаханными, заброшенными в войну залежами. Злоба, бессилие, страх или жажда человеческой крови?.. Все извечные пороки не чужды убийцам, все творят, кроме добра. Ждать милосердия от недруга равносильно тому, что молить убийцу о пощаде. Да впрочем, обладатели черных плащей со свастикой на рукавах не затем и шли ненастной ночью, чтобы кого–то щадить.

Объект их военного нападения — обыкновенный крестьянский дом. Дом итальянца папаши Черви. Их вел сюда один из тех, кто принадлежит к самой гнусной породе людей на земле — провокатор, тот, кто коварно прикинулся партизаном и еще днем раньше прикуривал от одной папиросы у Альдо. Двойник был всесведущим, знал, что семьи братьев Черви, как ветви одного дерева, жмутся друг к другу. В эту ночь 25 ноября спал под одной кровлей с родными и Альдо. Обрубить ветви — значит дать засохнуть и дереву — так задумали и чернорубашечники.

Колючий, со снегом дождь не перестает. Вышли к дому, обложили двери и окна. Лязгают затворы… И сами пришельцы — зуб на зуб не попадает замерзли. В отчаянии клянут все на свете, ждут не дождутся сигнала.

Выстрел будоражит ночь…

Этот мерзкий выстрел будит папашу Черви. Встревоженный, он поднимает всех на ноги.

— Черви, сдавайтесь! — слышатся снаружи голоса, и еще, как в насмешку: — Побег не удастся, ноги коротки!

— Ноги у нас быстрые, но Черви* никуда не побегут! — гудит папаша Альчиде, и невольный смешок прокатывается от брата к брату. Смеется и комиссар Альдо. Заслышав стрельбу по дому, он берет в руки автомат и говорит:

— Через порог нашего дома фашисты не пройдут!

Старая, вскормившая семерых сыновей мать Дженовеффа стоит в дверях спальни в исподней длинной рубашке и сама кажется длинной; в руке у нее ночник, и тень движется по стеклам громадно, как древний латник.

_______________

* Ч е р в и — олени (итал.).

Мать осеняет крестным знамением сыновей и шепчет:

— Возложите каждый свой меч на бедро свое, пройдите по стану от ворот до ворот и обратно… и убивайте… Возложите каждый свой меч… И убивайте… Аминь!

Она скорбно замолкает, что–то в уме еще сотворяя.

Рядом стоит папаша Альчиде. Он неподвижен, как изваяние, лишь причитает:

— Какая бы судьба ни ожидала моих сыновей, я знаю одно: они жили справедливо, давали кров беженцам, помогали пленным, обиженным и оскорбленным, кормили голодных, одевали нагих… Мои дети ни в чем не повинны ни перед богом, ни перед людьми. Но если поднимется чья рука и они будут убиты, то их кровь падет на головы убийц.

Причитая, папаша Альчиде отводит подальше от проема окон внучат и невесток, сам же берет карабин в руки.

— Куда тебе, отец, ты плохо видишь, — останавливает один из сыновей.

— Враги видны всюду, — отвечает он.

Голоса снаружи улюлюкают, грозятся. И стрельба учащается, слышится звон разбитого стекла. Под самым окном мелькнули призрачные фигуры людей их хорошо разглядел Альдо и дал очередь из автомата. Это, похоже, взбесило нападающих, для которых сопротивление дома папаши Черви показалось неслыханной дерзостью.

Вскрикнув, упал один, да так и кричал и корчился, не переставая, наверное, крепко стегнула пуля. Остальные отпрянули подальше от страшных окон.

Обстрел дома усилился. Наемники уже не хотели выпускать никого живьем, а били и в двери, и в окна, даже по чердаку.

Поняв, что находятся в осадном положении, братья и папаша Черви бились, как могли. Забравшись на чердак и притулясь у окошка, стрелял старший Джелиндо, горбоносый, вылитый папаша. Ему помогал по натуре робкий, боявшийся в былое время зарезать цесарку, Фердинандо. А сейчас, разъярясь, он теребил брата:

— Бей их, тварей ползучих!

Внизу, на первом этаже, некоторые женщины с детьми прижались к глухой непростреливаемой стене, а остальные, посмелее, суют мужьям патроны, набивают магазины. Среди мужчин и женщин снует ловкий, самый молоденький, Этторе. Вместе со всеми он подтаскивает к окнам что понадает под руки чемоданы, стулья, ящики комодов, ведра, пытаясь соорудить нечто вроде баррикады.