Избавление
Шрифт:
Все эти мероприятия говорят о том, что здесь речь идет о преступном нападении…
Г е н е р а л Р у д е н к о. Кто из подсудимых являлся активным участником в развязывании агрессивной войны против Советского Союза?
П а у л ю с. Из числа подсудимых, насколько я их здесь вижу, я хочу здесь назвать следующих важнейших советников Гитлера: Кейтеля, Йодля, Геринга — в качестве главного маршала и главнокомандующего военно–воздушными силами Германии и уполномоченного по вопросам вооружения…"
Пройдет еще некоторое время, и генерал–фельдмаршал Паулюс будет возвращаться к себе в Дрезден, в новую, демократическую Германию. И от имени военнопленных–антифашистов, волнуясь, он заявит:
— В Советский Союз мы въезжали врагами, а уезжаем друзьями…
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
Целыми днями напролет, под пронзительными лучами жаркого августовского солнца солдаты рыли окопы, траншеи, строили землянки и блиндажи, словом, собирались не иначе как зимовать. Тяжелые, изнуряющие земляные работы велись и по ночам; в тихой южной ночи, когда все глохло, звон лопат, кирок и ломов, долбивших каменистую твердь, разносился на много километров окрест.
Все чаще над русскими позициями появлялась немецкая воздушная разведка; самолеты, прозванные костылями и рамами, залетали все глубже и могли просматривать и фотографировать обширные, на много километров протянувшиеся рубежи обороны; по ним, по вражьим самолетам, велся ружейно–пулеметный огонь, лишь иногда ввязывались в стрельбу зенитные орудия. Но порой и эти, зависающие высоко в небе, одиночные самолеты старались не отгонять; пусть делают съемку рубежей обороны и доставляют своему командованию вещественное доказательство, что русские собираются по Днестру зимовать.
…Тягуче и медленно, до уныния однообразно текло время в обороне.
Копают день. Копают неделю, другую… Траншеи, траншеи… Сперва они, сползая в пойму реки, казались канавками для стока дождевой воды. А день ото дня становились все глубже и наконец упрятали человека по пояс, потом и совсем с головой. Новые траншеи начинали рыть с возвышенных мест, с холмов, словно затем, чтобы скорее укрыться на простреливаемых участках обороны. Траншеи ползли вверх, как ужи на солнцепек, и буравили землю темными зигзагами.
Роют молча, с угрюмой сосредоточенностью. Никто не обронит лишнего слова, будто земляные работы поглотили всех без остатка, а усталость мешает говорить. Под вечер, когда жара спадает и ветер приносит из садов запахи сена и яблок, Нефед Горюнов шумно вдыхает ноздрями, медленно разгибается. У него ноет спина, ноют натруженные плечи и горят натертые до мозольного затвердения ладони. Он ворчит, как бы сбрасывая с себя тяжесть:
— Адская работа. А надо. Надо копать.
— Зачем надо? Совсем не надо! — басит Цулукидзе и щерится тонким ртом в сторону Нефеда. — Прикончим войну, приезжай ко мне. Гостем будешь… Семью давай, детей, внуков вези, всех забирай!.. Будем барашку есть на вертеле. Цинандали пить. Детей лесными орехами угощать…
— Надо бы и командира позвать, — советует Нефед и ищет глазами, мокрыми от пота, майора Кострова. Только сейчас вспоминает, что Костров с утра отпросился у командира полка поехать в Одессу, благо до нее от Тирасполя километров сто, а может, и меньше. Кто–то подсказал Кострову, что в Одессе есть мастер резиновых протезов. Сперва Алексей отнесся к этому скептически, не считал надобным носить резиновый протез, но после встречи с пленными, когда один немец, увидев у русского майора болтающийся рукав, удивленно и страшно проговорил: "Рука капут!" — Кострова больно задели эти слова, которые касались личной его трагедии, и, чтобы вот так не тыкал пальцем на него каждый встречный–поперечный и не бормотал сочувственно вслед: "Смотри–ка, инвалид пошел, калека…" — чего не любят, душою не принимают истые фронтовики, — Алексей Костров решил скрыть, как он думал, свое безобразие протезом.
Вернулся он часа в два пополудни, и Нефед, еще издалека увидев Кострова с болтающимся по–прежнему пустым рукавом, погоревал:
— Чего же… это… не сделали?
— А-а, нашел мастера, он к другому повел, к третьему, и всем нужны деньги…
— Черт с ними, с деньгами–то! — перебил Нефед.
— Да и я так думаю. Отвалил куш. Уверяли, будут отливать, сокрушенно проговорил Костров и спросил, как идут дела по укреплению обороны, сам взял в руку лопату, хотел было копать, но Нефед Горюнов заупрямился:
— Перестань, Алексей, без тебя управимся.
Копали день и ночь. Рубили, стучали. Земляные работы вконец надоели всем. Да и каким же изнуряюще долгим показалось сидение в обороне. Кажется, перелопатили землю на огромной территории, перевернули вверх дном не один холм и курган, а командиры, в том числе и Костров, настаивали:
— Рыть, рыть! — Костров и сам порой снова брал в руку лопату и копал.
Глядя на него, Нефед подозрительно щурил глаза.
— Ты чего, Нефед, косишься, вроде чем недоволен? — спрашивал Костров и спохватывался: — Могу и одной рукой, вот гляди — получается!
— Это само собой, привыкнешь, — отвечал Горюнов. — Да в толк не возьму… Вот была необходимость в землю уходить… Под Сталинградом, скажем. А так вроде и не копали. А тут враг не обстреливает, совсем смирный… Ихняя авиация не бомбит…
— А если будет обстреливать и бомбить? Тогда что? Голову в землю, а задницу кверху, как страус? — рассмеялся майор.
Рассмеялся и Нефед Горюнов. А минутой позже сказал:
— Не верится. Я вам сказал бы по секрету… Да и сами знаете, только таите…
— Какой секрет? Ничего не понимаю! — воткнув лопату в землю, приподнял голову Костров.
— Будто не знаете, — с упреком заметил Нефед. — Это нас обманывают.
— Кто обманывает?
— Наше командование.
— Нет, Нефед, напраслину наговариваешь. Да и посуди сам: какой интерес?
— Сидеть тут мы долго не будем, хотя и перерыли всю землю. Попомни мое слово.
— Но почему, ты мне объясни?
— На войне мы приобрели, как бы сказать, другое ускорение. И в окопах долго не усидим.