Избавление
Шрифт:
— Готов? — спросил Толбухин.
— Так точно!
— А настроение экипажей? Как личное самочувствие?
— У танкистов заповедь: есть приказ — заводи моторы и двигай, ответил Жданов. — Что же касается моего самочувствия, то готов действовать по принципу: "Делай, как я!"
— То есть? Ломать, крушить?
— Разумеется!
— Ну вот могу тебя обрадовать: приказа такого не дам и не жди. Пойдешь во втором эшелоне.
— Это не радость, а огорчение.
— Как хочешь, так и понимай. — Поговорив еще о том о сем, командующий отпустил не в меру горячего Жданова, наказав, однако, не терять наступательного духа.
Без вызова, по личной инициативе, напросился на прием генерал Шмелев, чья армия занимала юго–западные районы Румынии.
— Что у вас ко мне? — спросил Толбухин.
— Частная просьба, товарищ командующий. Не совсем, правда, но… все же частная.
— Слушаю.
Шмелев доложил, что у него в хозяйстве есть известный командир батальона майор Костров… Воюет без руки, храбрец из храбрецов, и, между прочим, уже здесь, в Ясско—Кишиневской операции, столкнулся с вражескими солдатами чуть ли не на грудки — там рука у него и отпала…
— Как отпала? — привстал Толбухин, глядя на Шмелева удивленными глазами.
— Точнее говоря, отпала–то не рука, а протез…
— Безобразие! Куда вы глядите?
— Но, товарищ командующий, — развел руками Шмелев, — как же я мог углядеть, протез ведь… Потому и пришел, чтобы доложить… На мой взгляд, его надо куда–то перевести. Не ходить же ему в атаки без руки.
— А кто вам мешает? Решайте своей властью, куда послать офицера. А ежели что случится — пеняйте на себя. Инвалид ведь, подлежит списанию подчистую… — Толбухин выжидательно поглядел на Шмелева. — В этом и заключается ваша частная просьба?
— Не совсем. Я слышал, маршал Жуков прибыл на наш фронт. Разрешите обратиться к нему?
— Зачем он понадобился вам? — без обиняков спросил Толбухин.
— Мне хотелось выразить маршалу Жукову признательность, что он по моему рапорту лично вмешался в судьбу Кострова…
— Полагаю, не время отвлекать заместителя Верховного, — прервал Толбухин.
— Нет, как раз удобный случай, пока затишье на фронте, — уже настойчиво продолжал Шмелев. — Генерал Ломов, замешанный в деле Кострова, не перестает чинить препятствия, проще говоря, умеет давить своей личностью.
— Поду–у–ма–ешь, велика шишка этот Ломов! — насмешливо проговорил Толбухин.
— Как–никак, тылом ведает и через медслужбу фронта домогается демобилизовать Кострова, — возмущенным тоном произнес Шмелев и, видя, что Толбухин насупился, как бы не желая этого неприятного доклада заместителю Верховного, добавил: — Кстати, с Георгием Константиновичем я давно знаком и хочу повидаться…
— Ну, раз знакомы, не могу перечить. Маршал Жуков сейчас отдыхает вон там… — кивнул Толбухин на дверь смежной комнаты.
Шмелев, обрадованный, подождал с минуту, прежде чем спросить:
— Разрешите лично обратиться? Пережду, пока маршал проснется.
— Пожалуйста, не возбраняется. Кстати, и этого майора держите наготове. Вдруг маршал захочет лично увидеть.
— А он давно наготове. В приемной ждет.
Шмелев вышел и уселся рядом с Костровым. Скоро из рабочей комнаты вышел и Толбухин. Он по привычке кивнул всем, подошел к майору, протянул ему руку, подержал в своей ладони, иногда поглядывая на пустой рукав.
— Что ж, браток, война тому помеха… Война… Посидите пока… Уладится, уладится все… — Говоря это, Толбухин чувствовал себя в чем–то виноватым, морщился, затем обратился к адъютанту, чтобы, когда проснется маршал, пропустил к нему на прием и генерала, и вот этого уважаемого товарища майора. Сам же пошел в разведотдел — благо разведчики размещались поблизости, в посадках, укрывших фургон.
Начальник разведки фронта доложил Толбухину:
— Новостей полно. Радиоперехватчики не успевают записывать, эфир буквально забит голосами. Из Перника, там, кажется, шахтеры… передают обращение, что точат ножи…
— Какие ножи? Против кого? — нетерпеливо перебил Толбухин.
— Ясно, против правительственных войск, если они попытаются оказать нам сопротивление. Из Софии поступили сейчас сразу две радиограммы. Первая о том, что патриотические силы разоружили немецкий полк, вторая, более важная: правительство Филова согласно на перемирие и объявляет войну Германии…
— Это пока на словах, а на деле… Лавируют эти сменные правительства! Еще что? С ближних к нам подступов, из Варны ничего не поступило?
— Есть и из Варны. Болгарское подполье радирует, что немцы топят собственные боевые корабли в бухте. А второе сообщение — вот оно, подкинуто к нам через границу… — и начальник разведки протянул напечатанную крупным шрифтом листовку.
— Прочитай вслух, — попросил Толбухин и присел с краю стола.
— "Добре дошли! — добро пожаловать! Мы ждали вас, братья красноармейцы. В наших сердцах эхом отзывался каждый салют в честь ваших побед. И ждали мы вас не сложа руки. Жертвами, принесенными тысячами наших товарищей, своей кровью мы скрепили свое братство с партизанскими движениями на территории порабощенной Европы и завтрашнее братство народов всего мира. Мы с радостью и удовлетворением отдаем вам честь и приветствуем вас — добро пожаловать на нашу границу! Наша близость и наша воля к борьбе с угнетателями народа является гарантией того, что Болгария будет свободной, независимой и демократической!
5 сентября 1944 года".
"Да, болгары не собираются воевать со своими русскими братьями, вновь утверждался в собственном мнении Толбухин. — Ну а если профашистские ублюдки из правительства отдадут приказ, погонят войска на бойню? Что же тогда?"
Озабоченный и не находивший решения, Толбухин угрюмо зашагал вдоль посадок. И не заметил, как зашел в особняк.
В приемной по–прежнему сидели в ожидании Шмелев и Костров.
"Страдают", — уже с недовольством подумал Толбухин и удалился к себе в рабочую комнату.