Избавление
Шрифт:
По ритму движений и напеву угадывалось, что танец посвящен военному событию. Он распадался на отдельные колена. Каждое колено повторялось во все ускоряющемся темпе.
Вот парни и девушки, держась за руки, неожиданно подпрыгнули, бросились в одну сторону и моментально остановились, притихли, устремив взоры куда–то далеко–далеко… Потом вновь стремительно перебежали и разом вскинули головы, выжидательно поглядели вдаль. Тем временем усатый болгарин, находясь в кругу хоровода, мелодичным грудным голосом исполнял куплет. Он пел: девойка в гору бежит, смотрит девойка, высматривает, откуда придет Россия, Глянула на восток — там солнце восходит, оттуда придет Россия…
Куплет обрывается, и хоровод начинает плавные движения.
Спустя минуту девушки и парни стали легко перебегать по кругу, то приседали на миг, то вдруг вскакивали. Разом приложив ладони рук ко лбу, они вновь глядели на горизонт. А куплетист исполнял: диву девойка дается, или то дикие гуси, или то белые лебеди?.. Это не дикие гуси, это не белые лебеди — это милые гости, это братушки руснаки…
Танец заканчивался в бурном темпе — хоровод плясал и кружился, как в вихре.
Немного подождав, танцоры выпили по бокалу и, закусив, снова образовали цепочку. Подождали усатого болгарина, который вместе со всеми опорожнил еще один бокал, провозгласив: "Здраве, младые!" — и вошел в круг. Завертелся опять хоровод. Теперь исполнялся совсем другой, не похожий на прежний танец. Неистощимый усач снова импровизировал, и все дружно подпевали ему, не сбиваясь с такта. Песня выражала и печаль матери, у которой дочь на выданье, и веселье по случаю свадьбы… Несколько минут длился танец, а ведущий и исполнители не чувствовали усталости. Темп танца становился все задорней и быстрей.
Дверь клуба была открыта, и виднелось, как из–за гор вышла полная и белая, словно перламутровая, луна, и небо как будто распахнулось, стало неоглядно высоким и светлым.
Болгары, точно по уговору, выстроились в одну линию, раскланялись и начали выходить. Их просили, умоляли присесть к столу, со всеми провести вечер. Нет, не захотели: видно, мешал долг вежливости. Собрались покинуть клуб и музыканты, но эти по домам не разошлись, а ходили по улице, вокруг клуба и пиликали, насвистывали на своих инструментах.
Через некоторое время подошел к командарму его адъютант, возбужденный и разгоряченный, что–то полушепотом сказал на ухо, и Николай Григорьевич, выждав недолгую паузу, встал, извинился, что неотложные дела службы вынуждают его покинуть зал, прошел мимо бочки, остановясь на минуту и постучав костяшками руки по крышке, затем приподнял руку, погрозил кому–то в зал пальцем, давая понять, чтобы не особенно пировали.
— Да нет, товарищ командарм, будьте спокойны. Это дело нас не сшибет, — ответил ему шутник.
— Посмотрю. А как ваша фамилия? — поинтересовался Шмелев улыбаясь.
— Лейтенант Голышкин, можете потом проверить.
— Зачем? Верю, — снова улыбнулся Николай Григорьевич и удалился.
А пир не прекращался. И продолжали веселиться в танцах, — теперь уже и молдаванин Митря вырвался в круг, и пошел, пошел то ходко на одних носках, то вприсядку, то на руках вертелся и скакал по полу, ровно юла, и закончил так, что зал ахнул, — дважды перевернулся через голову…
Расходились за полночь. Последними покидали банкетный зал Алексей и Верочка. Они ушли к себе в дом напротив и почти всю ночь напролет слышали веселую и потешную музыку — то болгарские музыканты играли на своих нехитрых инструментах…
Под утро кто–то начал царапаться в окно, раздвинул наружные ставни, открыл не защелкнутые на крючки створки рамы.
— Алешка, к нам кто–то ломится. Никак, воры, или… собака! вскрикнула Верочка.
Алексей скинул с себя одеяло и, еще лежа, окликнул нарочито грубоватым голосом:
— Кто это? Чего вам надо?
Мгновенное молчание.
— Говорите?! Стрелять буду!
Хохот расколол настороженную в потемках тишину.
— Настрелялся, погоди… Один момент!.. — насмешливо проговорили знакомыми голосами, по которым Алексей узнал, что на подоконник забрались Голышкин и Нефед Горюнов.
— Ребята, да вы что? С ума рехнулись озоровать так? — возмутился Алексей.
— Ну–кась давай простыню, чтоб на ворота вывешивать. Обычай требует! — смеялись ухари.
Костров почти негодовал:
— Твари полосатые! Откуда вы взялись?
— Ну вот что, быстренько вставайте, собирайтесь. Объявлена тревога. Выезжаем…
Верочка метнулась, хотела щелкнуть выключателем, но спохватилась, что в одной нижней сорочке, промолвила:
— Уходите скорее… Или отвернитесь!..
Вспыхнул свет, и Алексей начал с уверенной поспешностью одеваться.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Когда Наталья вылечилась, ей ничего так не хотелось, как остаться там же, в полевом госпитале, и хирург Роман Семенович уговорил ее работать при нем ассистентом вместо хроменькой пожилой женщины, у которой от нервного перенапряжения последнее время обострились головные боли, и поэтому она попросилась на менее трудную работу. Случай с заменой подвернулся более чем удобный, и предложение хирурга обрадовало Наталью, она почитала за честь остаться работать под его началом. "Все–таки опытный, многому научит, — думалось ей. — А что касается откровенных ухаживаний Романа Семеновича, то — шутки это, шутки… Посмотрим, однако, какой он ухажер!" — усмехнулась Наталья.
Когда войска перевалили через границу и были в походных колоннах, так как бои, в сущности, не велись, госпиталь тоже перебрался в румынский город, раненых почти не поступало, и было много свободного времени у хирурга и Натальи. Однажды Роман Семенович позвал Наталью к себе в гости, чего она втайне ожидала, — рано или поздно это должно было случиться. Но все равно приглашение было для нее столь неожиданным, что в первый миг, как услышала, растерялась: "Зовет, и главное — на квартиру. Зачем я ему понадобилась? И прилично ли мне идти?"
Вечером Наталья пошла, волнуясь и беспокойно озираясь по сторонам. Город был хмурый, нелюдимый, чужой. Ни одного слова не услышишь. Даже лай собак и то казался Наталье чужим. Вслушалась в пугающую вечернюю пустоту: чуть слышный лай так и остался в темноте, в отдалении…
Наталья зашла в переулок и в темени, слегка прореженной блеклым светом взошедшей луны, разглядела особняк, подошла к калитке, позвала.
Никто не встретил, не отозвался. В правом углу особняка тускло светилось из–за штор окно. Одно–единственное. Она знала: это его окно. Румыны в такую пору обычно спят.