Избранное
Шрифт:
Солнце вот-вот начнет падать за косогор.
– Хватит на сегодня, майор. Хорошо поработали.
– Понятно!
– Шалагинов на особом подъеме: только вчера пришел приказ о присвоении нового воинского звания. Я подарил ему полевые погоны старшего офицера - радуется не нарадуется.
– Да, кстати, тебе большой привет от нашего замполита, вчера письмо получил.
– От Леонида Сергеевича? Как он там?
– Еще полежит, но просит дождаться его.
– Конечно, дождемся, а как же - наш комиссар.
Простился с майором и поскакал на железнодорожный переезд. Через три квартала домик, в котором мы живем. Не доезжая до полотна, увидел Веру, согнувшуюся под тяжестью вещевого мешка.
– Вера!
. Она присела за высокую насыпь.
– Что прячешься? Выходи. Выходи. И мешок… мешок не забудь.
– Я отдал повод коноводу.
– Давай, старина, гони коней, а мы дойдем.
Затих стук копыт.
– Что у тебя там, показывай.
Спиной загородила мешок.
– Пустяки, Костя, ей-богу…
Я поднял мешок, развязал, вытряхнул: на пожухлую отаву вывалились скомканные платья, отрезы, детские ботиночки.
– Откуда все это?
– Выменяла на свой паек, клянусь Наташей!… В Орехове за это хлеб дадут, масло… Если бы ты знал, как они там живут…
Я рассердился:
– Барахольщица ты! Разве одним нашим плохо?… Быстро ты забыла свои партизанские дни! У тебя ж боевой орден…
– А что мне с него.
– Она заплакала.
– Не хочу, чтобы моя мать торф воровала. А ты мне долю уготовил - врагу не пожелаешь. Через ад прошла. Женщина я, а не телеграфный столб!
Сейчас не было смысла что-то ей втолковывать. Самые справедливые слова останутся пустым звуком, самые разумные утешения будут восприняты как болезненная обида.
Мы поздно вернулись к своему шарабану. Вера отказалась от ужина, забыла даже о тазе с водой. Ее живая материнская душа требовала действий, и только действий. Я чувствовал, что она не спит, но разговаривать не хотелось. Не было уже во мне ни гнева, ни возмущения - одна щемящая жалость… Она долго молчала, а потом голосом, в котором была отчаянная мольба, спросила:
– Разреши махонькую продуктовую посылочку…
– Ты же знаешь, полевая почта не принимает их.
– А я с попутным человеком.
– Где ты его отыщешь?
– Наш старший писарь говорил, что его знакомому майору по ранению дали отпуск в Москву.
Молчу, не зная, что сказать.
– Я же не милостыню прошу, в конце концов. Недоем, недопью, по крохочкам соберу.
– Бог с тобой, собирай.
Наши завтраки, обеды и ужины поскуднели. Касим ходил злой, косил сверкающими глазами на Веру, но помалкивал.
Клименко и жена часто шептались. Старик топтался рядом с ней смиренный, добрый; порой казались они мне отцом с дочерью, занятыми какой-то своей особой заботой, касающейся только их.
Как- то Вера, когда мы остались наедине, весело хлопнула меня по плечу:
– Поехал наш подарочек аж до самого Орехова! И я как пьяная…
30
В ротах не хватает солдат. Ашот и я сидим в штабной комнатенке, выискиваем резервы. Начштаба подсказывает:
– В артбатарее у каждого взводного по ординарцу.
– Записывает: - Плюс еще четыре солдата.
Вошел дежурный по полку:
– Товарищ подполковник, к вам просится генерал.
– Генералы не просятся, генералы входят.
– Старик там, говорит, что генерал…
– Бывший беляк, что ли?
– Не могу знать. Уж очень просится.
– Почему не принять?
– У Ашота загораются глаза.
– Почему не посмотреть на эмигранта, а?
Вошел высокий худощавый старик с чисто выбритым твердым подбородком, подстриженный под польку, с седыми, нависшими над глазами бровями.
– Здравствуйте, господа офицеры, - скрипит его голос, - Имею честь видеть полкового командира?
– Вы по какому делу?
– Прошу не беспокоиться… Я думал, во всяком случае… - Он старается подавить волнение.
– Простите… Меня связывал с родиной портативный радиоприемник. Его конфисковали ваши подчиненные… И кроме того, меня лишили тульской одностволки. Это единственная память о моем отце, участнике боев на Шипке под командованием его превосходительства генерала Скобелева. Я понимаю, военное время, но, господа офицеры, прошу в порядке исключения…
– Оружие и радиоаппаратура в зоне военных действий реквизируются в обязательном порядке без всяких исключений.
Палка с серебряным набалдашником гулко ударилась об пол. Старик, не сгибая спины, присел на корточки, дрожащей рукой поднял палку, поклонился нам и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.
– Жалко мне старика, - сказал Ашот.
– Теперь-то все они старички…
Брожу по городским улочкам один. Надоели команды, шагистика и вечное «разрешите обратиться». Удивительная тишина и покой вокруг. На деревьях, охваченных шафрановым налетом наступавшей осени, ни один листочек не шелохнется. Аккуратные домики, вкрапленные меж деревьями, исподтишка поглядывают на меня светлыми окошками, перед которыми красуются астры необычайной пышности.
Что- то заставило меня оглянуться -увидел старого генерала, стоящего у калитки. Встретились взглядами. Он показал мне негнущуюся спину - скрылся за кустами лавровишни.
Я вспомнил глаза старика и дрожащую руку, тянувшуюся за палкой. Отряхнув с сапог пыль и поправив гимнастерку, решительно зашагал по узкому настилу из красного кирпича к веранде.
– Разрешите! Есть здесь хозяева?
Долго не отзывались. Потом я услышал шаркающие быстрые шаги. На веранду вышла маленькая худенькая старушка с шустрыми глазами, оглядела меня с ног до головы.