Чтение онлайн

ставни, задвижки, запоры…

Закрываю все створки,

валяюсь в измятой постели.

Ах, какие задворки

для нас на земле уцелели.

Выйдет прошлое боком,

да так и пройдёт под сурдинку.

Подгляжу ненароком

и горе, и счастье в обнимку,

толчею у прилавка,

пустые усталые лица.

Даже здесь, в этой давке,

мне с ними не слиться.

Лишь бы жизнь не теряла

извечный свой привкус бумажный.

Это тоже не мало,

а всё остальное не важно,

даже город голодный

в свистках милицейских окраин,

даже страх подворотный,

которому я не хозяин.

Я ведь знаю отныне,

что жил и умру на чужбине,

никогда не покину

я этой великой пустыни.

Ты прости мне, Иосиф,

но это моя остановка.

Ах, как вьётся верёвочка.

Как она вьётся, верёвка.

* * *

Жизнь пришла в запустенье.

Скупая пора нищеты

наступает, но ты

всюду ищешь знамение,

повод казаться беспечным,

повторяя: “Конечно.

Я всё понимаю, но это не вечно”.

Жизнь пришла в запустенье.

И можно писать наугад

что угодно: дорогу, стареющий сад,

бормотание листьев ночных,

паутину сырых фонарей,

город, поле, казарму, колючую сеть лагерей,

только стоит ли, если

Жизнь пришла в запустенье.

Если дело не в строчках

(куда и зачем рифмовал),

не в позиции даже.

Ты знаешь подспудно,

что боль неподсудна.

Искал, находил, потерял…

Это, в общем, не трудно.

Жизнь пришла в запустенье.

Зачем тебе этот рефрен?

Я готов отказаться,

но что мне предложат взамен,

если жизнь —

в самом деле, пришла в запустенье?

* * *

Олегу Григорьеву

Погребальной меди звуки.

Дождик колкий, как песок.

Я возьму зачем-то в руки

глины слипшийся комок.

Брошу в яму. Бог с тобою!

Снизу эхо гробовое.

Не такой я встречи ждал.

И с меня возьмут с лихвою

всё, что жизни задолжал.

Я люблю её причуды, —

изменяется, течёт —

в никуда, из ниоткуда,

бестолковый переход.

Но зачем-то нужно было,

чтоб земная жизнь моя

в пустоте соединила

эти два небытия,

но зачем-то ведь призвали

в это время нас с тобой…

Постояли. Помолчали

над могилою сырой

и пошёл стакан по кругу.

Пили молча, зло, до дна,

Будто впрямь кончина друга —

наша общая вина.

* * *

Тот чудак возле кромки прибоя

принимает за отзвук тоски

стоны чаек над тёмной водою.

Вот ведь — плачут почти по-людски.

Столько собственной боли и страсти

он вложил в этот жалобный крик,

что уже понимает отчасти

их нехитрый гортанный язык.

Всё пройдёт. И была ли причина

горевать? — Можно всё позабыть,

воркованием жить голубиным,

воробьиным чириканьем жить,

чтоб однажды в ночи, засыпая,

расквитавшись с нехитрой бедой,