Изнанка
Шрифт:
Тоннель... Они идут вперед. Справа – Сти, слева – Борис и Роберт... Роберт, который уже умер. Погиб...
Сумрачно. На изогнутых стенах – свет. Не разобрать: то ли фонари, то ли факелы. От них падают неяркие желтоватые пятна, выхватывая из мрака куски бетона и какой-то трухи.
Они идут вперед.
Провал...
Человек одет во что-то оранжевое. Он встревожен и растерян. Сти шевелит губами, но ничего не слышно – только зудящее дребезжание, ощущаемое всей кожей. И никак не уловить, где они находятся. Вокруг все плывет, растекаясь до самой границы восприятия фиолетовыми сполохами и гнущимися линиями...
Человек спорит со Сти и Борисом. Он доказывает им что-то... Не понять. Как же так? Странно, человек ведь спит... Тут оранжевый сгусток, окружающий его, начинает разрастаться, и раздается хлопок.
Вспышка...
Боль, страх, крики... Громадная воронка затягивает в себя все сущее...
Боль!
Мир окрашивается в густой алый цвет. Перед ними – снова тоннель. Его округлые, ребристые стены дрожат, наливаясь киноварью...
...и раскалываются на мириады красных осколков стекла...
...его больше нет...
– ...десять. Ты просыпаешься и открываешь глаза.
Валера поморгал и, чувствуя на пальцах что-то липкое, потер виски – после сеанса в голове всегда немного шумело. На этот раз он очнулся не на полу, а возле окна.
Разбитого вдребезги.
Приходя в себя, Рысцов с удивлением воззрился на свои руки. Ран было много, в одной, особенно глубокой, даже торчал обломок стекла. Он автоматически вытащил его и бросил на пол. Обернулся, поежившись от сквозняка, толкнувшего в спину.
На узком лице Аракеляна застыл ужас – профессор сидел на кровати, не двигаясь, лишь волосатые пальцы слегка подрагивали. Таусонский с азартом медбрата рылся в своей сумке, извлекая аптечку. А на пороге, распахнув дверь настежь, стоял Петровский; в глазах его перемешались восторг, диковатая ярость и ртуть мести, которую ни с чем нельзя спутать.
Под линзой объектива рдел огонек – камеру забыли выключить, и она послушно фиксировала разворачивающиеся события.
– Что... произошло? – часто дыша, спросил Валера, бегло оглядывая комнату.
– Имущество расколотил, – немного нервно откликнулся Таусонский, встряхивая склянку с перекисью водорода и разрывая упаковку с бинтами. – Теперь вот придется окошко заклеивать, так-сяк... Поди-ка сюда, не хватает только, чтоб кровью истек, стеклобой доморощенный. Как-то неуважительно ты к своим передним конечностям относишься: то сломаешь, то порешишь... Сплошные увечья. Медичкой персональной я к тебе нанимался, что ли?..
Рысцов, споткнувшись о сетевой фильтр, подошел к Павлу Сергеевичу, и тот принялся умело обрабатывать и перевязывать раны. Краснохвостый Жорик, так и не заключенный в клетку, перепорхнул через Петровского и деловито уселся на плече хозяина. Вполголоса отметил: «Я р-рад, что имею честь...»
– Вы чего так все на меня смотрите? – спросил Валера.
Аракелян облизнул губы и, проглотив какой-то звук, опять захлопнул рот.
Рысцов перевел взгляд на Андрона. Сердце пропустило удар. Внутри возникло ноющее предчувствие сшиза. А он-то думал, что давно распрощался с этой заманчивой дрянью. Вот те на, не ждали...
– Андрюха, не молчи, а?
Петровский поправил шляпу, недобро улыбнулся и сказал:
– Ты, кажется, хотел во всем разобраться? Что ж, вроде бы появился шанс.
Первый шок проходил, и Валера начал ощущать тупую пульсирующую боль в искалеченных ладонях. Он поморщился и выцедил:
– Я опять нес всякую чепуху?
– Почему же, отнюдь... – обрел наконец дар речи Альберт Агабекович. Он потрогал продолговатую ямочку на подбородке и, запнувшись, произнес: – Ты... рассказал, где можно найти человека, который создал эс.
Кадр восемнадцатый
Город на траве
Троюродный дядя Петровского напоминал пожилого брахиозавра. Такой же неуклюжий и лапидарный. Туловище, похожее на колоду, поддерживали массивные колонны-ноги. На фоне общего монументализма тела контрастно смотрелась маленькая подвижная голова Вениамина Кузьмича, которая постоянно занималась своим едва ли не единственным делом – едой.
Войдя в комнату, он окинул присутствующих взглядом крошечных глазенок, откусил потерявший форму бутерброд с салом, дохнул ядреным перегаром и многозначительно изрек:
– Кадастр. С каждого по бутылке.
Жорик хлопнул крыльями и тут же озадаченно повторил, пробуя звуки на вкус:
– Кадастр... Кадастр-р...
– Ну вот, – усмехнулся Таусонский. – Теперь прилипло словечко, так-сяк. Редко он новенькое разучивает.
– Привет, дядь Вен, – сказал Андрон. – Можно тебя попросить еще об одной услуге?
– Кадастр-р! – радостно провозгласил попугай.
Вениамин Кузьмич одобрительно посмотрел на пернатого и пожал плечами, мол: «Все верно птица говорит. Оброк – вперед».
– Будет тебе водка, не волнуйся, – поспешил успокоить его Петровский. – Мы собираемся уснуть часов на десять-пятнадцать. Нужно приглядеть за хатой и за этим клювастым оратором. Хорошо?
Дожевав бутерброд, Вениамин Кузьмич поцыкал и молвил:
– Я соседа приглашу. В сенях посидим.
– Вот и отлично. Зови. – Петровский глухо щелкнул по шляпе.
Троюродный брахиозавр степенно развернулся и затопал прочь.
Андрон и Павел Сергеевич вернулись к монтажу С-визора. Они уже закрепляли последний прибор. Посовещавшись час назад, четверо приятелей решили отправиться в опасное путешествие вместе: Валера в качестве единственного, хоть и довольно мощного сшиза, Альберт Агабекович на правах ученого, а мускулистый гений freak-режиссуры с подполом контрразведки призваны были олицетворять расчетливую силу и чуткую прозорливость соответственно.