Чтение онлайн

Старик весело посмеивался. Частая сеть морщин разбежалась от уголков рта по чисто выбритым, дочерна загорелым щекам.

— Пока сад был приписан к больнице, этот самый Филимон его оберегал… А потом его как-то сразу чуть ли не сровняли с землей. Эх, даже смотреть в ту сторону не хочется!.. А как глянешь ненароком — сразу в сердце кольнет. Да, так я о кипарисах. Как-то зимой осталась аптека без дров — не доставили вовремя. Так что ж ты думаешь? Срубили эти самые кипарисы и сожгли их в печке…

Старик расстегнул высокий ворот рубахи, вытер еще раз руки о передник и, сощурив веки с реденькими ресницами, блеснул из щелок зелеными зрачками.

— Надолго ты у нас в деревне задержался! А говорят, собираешься снова в город, станешь там большим человеком.

Шавлего насторожился:

— То есть как это — большим человеком?

Садовник отвел глаза, посмотрел на виноградные кисти, свисающие с зеленого свода беседки.

— Тебе видней… Нынче, кто уезжает, назад не возвращается. Такой у молодых завелся обычай: здесь, в деревне, оперяются и учатся крыльями махать, а летают уже в других местах.

— Я и в самом деле собираюсь уехать в Тбилиси, но что значит — выйти в большие люди? При чем тут это?

— Эх, милый, каждый, кто сумел выбраться из деревни, рвется в начальники — чем ты хуже других? Обыкновенное дело. Всякому хочется сесть повыше, поглядывать на мир, как орел с поднебесья. Где только найдутся кресла для стольких желающих?

Шавлего сорвал цветок шалфея, разделил его на пять частей и стал выщипывать тычинки.

— Желания и кресла редко совпадают, дядя Фома, а если их пути и пересекаются, то на очень короткое время. Что за корысть сесть калифом на час-другой?

Старик снял с ноги чувяк, вытряхнул набившуюся в него землю и обулся снова.

— Я в этих ваших ученых предметах ничего не смыслю. Крестьянин рассуждает по-крестьянски. Какие там калифы да султаны! Я просто говорю, что все желают стать вельможами, а крестьянствовать не хочет никто, Что с вами, молодыми, станется, когда мы, старики, перемрем? Кто тогда будет приказывать и кто выращивать урожаи, обрабатывать землю? Пожалуй, сцепитесь все, живьем съедите друг друга.

— Не сцепимся и друг друга не съедим, дядя Фома. А учиться должен каждый, чтобы применить свои знания на деле и облегчить трудовому человеку его бремя. Пусть вместо нас работают машины.

Под густыми усами старого садовника мелькнула улыбка.

— Вот, вот — и наш председатель тоже хотел пропахать виноградник машиной, да только как пустили трактор. между рядами, он и пошел крушить лозы… Из каждых трех кустов два свалил и вывернул с корнем.

— Это, очевидно, случилось из-за неумения или халатности тракториста.

— Возможно, что и так, — какое ему дело до колхозного добра? Мне самому приходилось видеть: мотыжат люди кукурузное поле без всяких машин и тяпают мотыгой кто куда, как попало — траву не выпалывают, а только заваливают сверху землей. А потом посмотришь: разрослась в кукурузе овсяница так, что и легавому псу сквозь нее не продраться. Трудодни потратили, а всходы сорняк заглушил. И еще дивятся — почему урожай невелик!

— Но теперь ведь виноградники закрепляют лично за каждым?

— Да, и это немножко помогло делу, а то я уж думал, все как есть прахом пойдет. А только эти, образованные, страх как не любят пот проливать, от физической работы отлынивают. Этой весной младший сын Датии Коротыша кончил бакурцихскую школу и сразу, видишь ли, захотел стать бригадиром. Председатель говорит ему: давай поработай год-другой наравне со всеми, посмотрим, на что ты годишься, а там, может, и произведем тебя в бригадиры. Но парень от мотыги да от садового ножа нос воротит. А вы, говорит, снимите кого-нибудь, кто поплоше, и назначьте меня на его место.

— Что за школа в Бакурцихе?

— Толком не знаю… Кажется, агротехников готовит. Вот видишь, каков молодец; только что со школьной скамьи, а уже кресло себе требует.

— Что ж, пусть требует. Вы и дайте ему. Если есть у него голова на плечах — сумеет усидеть, а нет — слетит.

— Разве дело в голове?

Садовник встал, вышел из беседки и вернулся через несколько минут с корзинкой, полной спелых абрикосов.

Он собрался было снять фартук, но Шавлего остановил его:

— Высыпь прямо на траву, дядя Фома, вкуснее будет.

— Может, хочешь на дерево подняться?

— Ну, чего там карабкаться с ветки на ветку?.. Я уж отвык. Высыпай, буду есть по-городскому.

— Мать этого абрикосового дерева стояла в саду у покойного Титико. Я взял оттуда веточку и привил на дичке у себя во дворе. Давно это было. Теперь дерево разрослось так, что я и до нижних ветвей еле дотягиваюсь.

— До чего вкусные абрикосы! И какие крупные! Присаживайся, поешь и ты.

— Эх, мне уж они надоели. Я их больше сушу. Фруктов гибель, а есть некому. Покойная моя старуха любила их и на зиму старалась побольше запасти. А я… разве что продам иной раз, сам же теперь до них не охотник.

— А дом у тебя тот же, что был, дядя Фома. Никак не можешь построиться? Вся деревня в новые дома переехала, только у тебя прежняя дощатая избушка.

— Для кого строить? Человек я одинокий, без роду без племени. Умру — никто на моей могиле плиты не поставит. А мне самому на что новый дом? И этот слишком велик. Зачем же ломать себе голову, тратить лишние труды? Я и с садом своим едва управляюсь. Давно уж мне пора на тот свет, да, видно, богу такие развалины, как я, ни на что не нужны. Я и денег скопил малую толику, не хочу, чтобы меня село из милости похоронило. Еще год-другой — и отправлюсь туда, куда проводил свою старуху. Так на что же мне новый дом?

— Такому саду хороший дом был бы как раз под стать. Но в самом деле, как ты ухаживаешь один за таким участком?

Садовник прочесал большой тяжелой рукой, словно граблями, свои густые усы.

— Одному-то как раз сподручней… Кабы я хотел впустить к себе в сад другого человека, так не построил бы саженную изгородь из трифолиата… Я и Топрака — старые друзья, а три года не разговаривали из-за одной паршивой свиньи. Сколько раз я его предупреждал: «Привяжи свинью, не пускай ее бродить по саду». А он отшучивается: дескать, я не я и свинья не моя. «Как же, говорю, не твоя, вот и следы отсюда прямо к тебе на двор ведут». А он отвечает: «Рассмотри следы хорошенько. Если свинья подкованная, значит, моя, а нет — так — чужая». Ну, я подстерег животину и всадил в нее пулю. Три года мы были в ссоре. После этого я обнес сад колючей изгородью.