Калевала
Шрифт:
Дослушав повесть Вяйнемёйнена, закачал старик бородатой головой:
— Знаю я теперь происхождение железа и его коварный нрав, теперь я затворю кровь в твоей ране.
И начал знахарь свое заклятие:
— Беспощадное железо, Сталь, могучая изменой! Ты величия не знало, Молоком неудержимым Из сосцов девичьих брызнув, Из тугих грудей пролившись. Ты величия не знало, Когда пряталось в болоте, Где тебя топтали волки И давил медведь мохнатый. Ты величия не знало, Когда, взяв из черной топи, В горн, сияющий от жара, Тебя бросил Ильмаринен. Ты величия не знало, Клокоча кипящей лавой У огня в жилище жутком И навек давая клятвы Не язвить людского рода. Ну а ныне, став великим, Ты от ярости трепещешь, Честь и клятвы преступило, Сделавшись началом бедствий, Проливая кровь людскую. Кто тебя ко злу принудил? Лютостью такой насытил? Воротись, железо, с миром, Осмотри свою работу И поправь беду умело — Затвори ворота крови. Кровь, остановись, довольно! Ток умерь и стань недвижно, Как стоит во мху осока, Как стоит валун на поле, Как вода — в окне болотном. Ну а если бег умерить Ты не можешь по природе, То струись по телу в жилах, Не багря камней и пыли. Жить тебе пристало в сердце, Печень с легкими — твой погреб: Возвращайся в дом, не мешкай, Нет нужды лицо кропить мне. Если же меня не слышишь, Укко есть, живущий в тучах, Укко есть, держатель мира, Укко есть — твой рот зажмет он, Положив листов лазурных, Высыпав цветы златые. Снизойди, отец великий! Снизойди — запри рукою Эту рдеющую рану, Запруди потоки крови!Пока говорил старик ведовские речи, все больше укрощала кровь свой ярый бег и наконец утихла вовсе. Тогда послал старик сына в кузницу приготовить целебную мазь, чтобы без следа затянулась злая рана Вяйнемёйнена.
Взял мальчик нежные стебли знахарских трав, что никому почти ни здесь, ни в прочих краях не известны, взял цвет тысячелистника, медовые соты, собрал на щепу дубовый сок и бросил все это в кипящий котел. Три дня и три ночи варилось в котле снадобье — наконец, снял мальчик пробу и увидел, что не готова мазь, не то вышло средство. Тогда добавил он в варево новых трав — тех, что ведомы лишь сильнейшим в мире знахарям и чародеям, и после того еще три раза по три ночи кипятил на огне котел, пока не выпарился отвар до густой мази.
Решил мальчик проверить волшебное средство, вышел из кузницы и помазал сломанную осину — и исцелилось Дерево, распрямило стройный ствол, распушило ветви и стало крепче и краше прежнего. Помазал мальчик расколотый камень — и срослись куски, потер рассекшиеся скалы — и сошлись половины.
Принес он отцу целительную мазь, отдал в руки и сказал:
— Удалось мне это зелье — лечит оно даже камни. Старик попробовал мазь на язык и нашел средство годным. Натерев Вяйнемёйнену зельем рану, вытянул колдовской старик из тела песнопевца все боли и запер их обратно в ту страшную гору, из которой выходят болезни, — и ушла послушно боль внутрь утеса. Нога же Вяйнемёйнена стала крепче прежнего, исцелившись и внутри, и снаружи, так что никаких следов не осталось на месте страшной раны. И возрадовался мудрый певец, и заказал грядущим народам не делать на спор ни лодок, ни иного дела и не хвалиться будущей работой, ибо только великий Укко конец всем начинаниям дарует, а без него и герои слабы, и руки сильного — немощны.
10. Ильмаринен выковывает Сампо
От старика-знахаря погнал Вяйнемёйнен коня прямиком в Калевалу — только мелькали вдоль дороги деревья, — и ничего уже с ним по пути не случалось. По полям и болотам, по холмам и лесам мчались, скрипя полозьями, сани, а когда подъехал вещий певец к пределам родимой Вяйнёлы, к границам Осмо, то возрадовался и сказал такие слова:
— Пусть растерзает волк сонливого лапландца! Пусть приберет чума Йоукахайнена! Говорил он, что никогда не вернуться мне живым в долины Калевалы, но не вышло по его!
От радости искусно запел Вяйнемёйнен дивную руну и напел золотую ель на краю Вяйнёлы. Подняла она вершину к небу, подперла тучи и распустила золотые ветви. Пел, заклиная светила, старец, и спускался месяц на верхушку, и сходила небесная Медведица на ветви… Но недолгой была радость Вяйнемёйнена: чем дальше заезжал он в родные земли, тем тяжелее становилось у него на сердце и тем ниже склонялась его голова, ибо обещал он за свою свободу послать в угрюмую Похьолу славного Ильмаринена.
У кузницы знаменитого мастера, откуда раздавались тяжкие удары молота, остановил песнопевец узорчатые сани. Увидя старца, спросил Ильмаринен:
— Где, Вяйнемёйнен, пропадал ты так долго?
— Был я в Похьоле, — ответил Вяйнемёйнен, — в полночной Сариоле — жил средь лапландских чародеев.
— Что же ты видел там, мудрый старец, — спросил кузнец, — и как удалось тебе вернуться?
— Видел я на холодном севере девицу, — сказал Вяйнемёйнен, — краше она самой красоты, а женихов не ищет и мужа не выбирает. Пол-Похьолы суровой славит эту девицу: краса ее, как лунный свет, как солнце, она сияет, даже звезды небесные с ней не спорят — только взглянешь на ее косы и все на свете забываешь. Слушай, Ильмаринен! Если поедешь ты в Похьолу и выкуешь мельницу Сампо, что будет молоть и муку, и соль, и деньги, если украсишь ее пеструю крышку, то в награду за работу отдадут тебе эту красавицу в жены.
Насторожился Ильмаринен:
— Уж не обещал ли ты меня в туманную Сариолу, чтобы самого себя оттуда вызволить?! Нет, Вяйнемёйнен, не пойду я в Похьолу — героев там ждет погибель, славных мужей там смертью встречают.
Понял вещий старец, что не обойтись ему без хитрости, и завел лукавую речь:
— Видел я и другое чудо: выросла на краю Калевалы золотая ель, какой никогда не бывало прежде, — подпирает она собою тучи, с вершины ее светит месяц, а на ветвях лежит Медведица.
— Нет на свете такого чуда, — сказала Ильмаринен. — Мне ли не знать, чему дивиться в Калевале, но не встречал я здесь золотой ели. Неужто мне глазам не верить?
— Раз слова моего недостаточно, — сказал мудрый старик, — так пойдем туда — сам увидишь: правда это или пустые россказни!
Пошли они на рубежи Осмо — туда, где напел Вяйнемёйнен золотую ель и где зачаровал светила. Увидел кузнец небывалое диво, и никак ему не налюбоваться сиянием дерева, месяцем в верхушке, небесной Медведицей на ветвях.
— Если и теперь не веришь, — схитрил Вяйнемёйнен, — полезай наверх да сними Медведицу и месяц — уж руки твои тебя не обманут!
Так Ильмаринен и сделал — полез на ель под небеса, чтобы снять с ветвей светила, руками пощупать диво, а золотое дерево тихонько над ним потешается:
— Эх, герой — простая душа! Эх, богатырь несмышленый! Как дитя неразумное, полез ты наверх, чтобы пощупать призрачный месяц, чтобы в руки взять отблеск созвездия!
А Вяйнемёйнен тем временем, дабы разбудить бурю и всколыхнуть воздух, запел могучую песню, прося ветер умчать Ильмаринена на своей лодке в Похьолу, в зябкую страну тумана. И зашумела страшно буря, разорвала воздух, подхватила Ильмаринена и по дороге ветра, по голубой воздушной стезе, помчала его в сумрачную Сариолу.
Прямо во двор хозяйки Похьолы принес кузнеца ветер, да так неслышно, что даже косматые псы не забрехали. В то время Лоухи как раз во дворе стояла — удивилась она гостю и говорит:
— Из каких ты будешь героев, если ходишь путем ветров, по дорогам воздушных саней, так что и собаки тебя не чуют?
— Не затем я пришел сюда, — достойно ответил кузнец, — чтобы у чужих ворот затевать с собаками свару.
— А не слыхал ли ты, чужеземец, — спросила богатыря редкозубая старуха, — об искусном мастере Ильмаринене? Давно мы его здесь ожидаем — обещан он нам, чтобы выковать Сампо.
— Знаком я с этим кузнецом, — усмехнулся горько пришелец. — Я и есть Ильмаринен, тот самый искусный мастер.