Чтение онлайн

У него закружилась голова. Оглушенный ударами, тяжело дыша и держась раскинутыми руками за бричку, он понимал, что никакой силач не мог бы расшвырять толпу в триста человек. Но не то потрясло его: он смотрел на народ изумленными глазами. В этих глазах попрежнему не было страха, а было только недоумение и горе.

Наступил внезапный момент страшной тишины. Толпа стояла, медленно сжимая полукольцо вокруг Вукола, и сама боялась: задние нажимали, передние упирались. Минутное колебание явилось у всех.

По лицу кандалинского доктора текла кровь. Он почти висел на вытянутых руках, мертвенно-бледный, с удивлением в голубых глазах — таких хороших и чистых. Этот человек, которого многие из толпы знали еще ребенком, «свой» и любимый ими до этого несчастного дня, — казался им теперь предателем, переметнувшимся от них к заклятым врагам.

— Нечего жалеть таких!.. Нужно скорее покончить с ним. — Третий новобранец молча схватил Вукола за горло и занес над ним страшный удар.

— Што делаете! — с надрывом закричал срывающийся, неестественный, задыхающийся голос: — Пошто убиваете?

Ужас кричал этим голосом.

Расталкивая толпу, из задних рядов выбежал земский ямщик Степан Романев, огромный, неуклюжий, с бледным лицом. С необыкновенной силой отшвырнул он новобранца и закрыл собою доктора.

— Што делаете? — повторил Степан. — Може, человек-то и неповинен? Забыли, какой он был? Што делал для нас всех?

От волнения мужик трясся всем телом.

Вся накипевшая злоба, гнев и ярость толпы внезапно опрокинулись на него. Началась драка.

— Бей Степку, барского прихвостня! Он — за них!

— Он тоже говорил — не надо царя! Бей, ребята!

— Смуту делают! Поножовщины хотят!

— А царь, може, землю у них отберет — для нас!

— Вукол давно сам барином стал! За них и стоит, дарма, что сам из мужиков! В бусурманской одеже пришел — бусурман и есть!

— Вздуть Степку!

Но вздуть великана было нелегко: он отбрасывал всех, как затравленный медведь. Наконец, его свалили, уволокли в сторонку и долго били лежачего.

Первый порыв гнева, случайно излившись, несколько облегчил толпу. Вукол пришел в себя.

— За что бьете? — с горечью спросил он. Губы его дергались.

Толпа подняла неистовый крик, оглушая самое себя. Сначала в общем шуме ничего нельзя было разобрать, но потом Вукол уловил отдельные обвинения:

— Зачем манифест подложный читал?

— Зачем попа обманул?

— Зачем с Челяком якшался?

— Против бога и царя идете?

— Какая-такая свобода и почему для вас одних?

— Бить вас всех надо!

Новобранцы снова двинулись к Вуколу.

Их остановили криком:

— Погодите, ребята! Пущай оправдается! Ведь здешний он, тутошний, нашего села крестьянин!.. ученым сделался, дохтором нашим стал! Ничего худого за ним не было, любили его!

— Знамо, любили, а он…

— Хорошим был, за хорошего считали, как и отца его!..

— Ну, до отца-то далеко ему, отец-то страдал за нас, а этот коли до дела дошло — переметнулся!

— Оправдайся, Вукол! Ведь все мы знам тебя с робячьих лет!

Вукол начал «оправдываться».

Задыхаясь от пережитого потрясения, избитый, окровавленный, он говорил отрывистыми фразами, громким неровным голосом. Говорил о царе и манифесте, о свободе. Доказывал, что они обмануты презренным, продажным человеком, подосланным погромщиками-черносотенцами под руководством полиции…

Его речь не возымела никакого действия. То, что он утверждал, — не проникало в мозг упорной, недоверчивой толпы. Она не вслушивалась в его доказательства, почти не понимала слов, заранее решив, что доктор из крестьян их села, а также и все остальные «скубенты» и интеллигенты изменили ей: в «изменниках» заговорил «свой» барский интерес городских людей, служащих тем, кто им больше заплатит. Но Вукола, односельца своего, она все же считала лучшим из них, до этих пор хорошим и честным человеком. Мужики допускали, что именно таким он был и хотел быть, но, когда дело дошло до настоящей мужичьей свободы, коснулось земли — не устоял и он, изменил народу, потому что от большого ученья перестал быть мужиком — в господа вышел, под господскую дудку и пляшет…

— И зачем ты уходил к ним? — смягчаясь, упрекнул его голос из толпы. — Не наш ты теперь! А мы-то тебе верили, мы-то надеялись, совсем было облокотились на тебя!

— Эх, ты-ы!

Его словам не придавали больше никакой цены. Ему не верили. Но все-таки вспомнили его крестьянское происхождение, заслуги отца и его собственные заслуги: ведь за что же нибудь «облокотились» было на него. Но не понял и не оценил он ни любви, ни доверия народного… Переметнулся! Все это, выслушав его, как бы взвесил народ, осудил изменника, но оказал снисхождение: оставил в живых — за прошлое!

— Бог тебе судья!

— Иди от нас куды хошь, на все четыре стороны — не хотим греха на душу брать!

— Брось его, ребята! чего еще разговаривать? — презрительно и легкомысленно крикнул молодой голос. — Идем семинаров бить! Всех удушим!

Это последнее легкомысленно-свирепое восклицание, кинутое так просто, ужаснуло Вукола. Он затрепетал.

— Братцы! — звенящим голосом крикнул он, бросаясь к толпе, — всеми вашими святыми заклинаю вас, одумайтесь, не делайте такого безумия, не проливайте напрасно крови. Несчастные вы, темные вы люди, остановитесь!

И он дрожащими руками хватался то за одного, то за другого и молил их не проливать крови ни в чем неповинных, юных людей, почти что детей. И опять говорил о манифесте, и уверял, и клялся, что манифест настоящий Царский, что никто его не подменивал.

Но одно уже напоминание о подлоге снова стало раздражать толпу.

— Да! как же, толкуй! — прерывали его. — Не подмените вы! Вас только на это и взять! Знаем мы!

— Слобода! Хороша слобода! Для вас одних!

— А что его слушать? — крикнул кузнец Алексей, — вот я его обыщу сейчас: коли найду ошурки — тут ему и конец!