Кандалы
Шрифт:
Клим, Вукол и Фита скромно стали считать себя «кружком саморазвития».
Вася говорил складно, обнаруживая научные познания, казавшиеся юнцам чрезвычайно обширными.
Однако после разговора о Мордовцеве молчавший до этих пор Вукол сказал:
— А я не согласен насчет Печорина и насчет Мордовцева!
— Не согласен? В чем?
— А в том, что, несмотря на свои недостатки, Печорин был выше своей среды, это прежде всего — умный человек.
Василий с неожиданным интересом посмотрел на юношу.
— Почему? Ведь это же неверно!
— По крайней мере так относится к нему автор, иначе Печорин не говорил бы таких слов, помните, когда он пишет в своем дневнике в ночь накануне дуэли: «Зачем я жил? для какой цели я родился? А, верно, она существовала и, верно, было мне назначение высокое, потому что я чувствую в душе моей силы необъятные!»
— А почему ты ставишь Мордовцева ниже Лермонтова?
— Да он принуждает верить на слово, что его герои умные, а сам не умеет изобразить их умными!
— Совершенно верно! — прозвучал из прихожей грудной девический голос.
Это была курсистка-медичка Антонина, двадцатилетняя красивая девушка, невеста Васи, иногда заходившая за ним, чтобы вместе отправиться куда-то, куда они никогда не приглашали с собой «мальчиков».
На дворе шел снег, таявшие снежинки еще виднелись на ее румяных щеках, на густых темных волосах, на драповой кофточке с меховым воротником. Не раздеваясь, она вошла в комнату с задорной улыбкой на губах, напоминавших вишни. Крепко, по-мужски, пожала всем руки.
— Кто это у вас так независимо о литературе рассуждает? Кажется — Вукол?.. — И, обернувшись к Солдатову, сказала: — А знаешь, Вася, это надо учесть!
— Да, надо учесть! — подтвердил он, улыбаясь. — Они у меня молодчаги! Скоро будем вместе «Письма Миртова» читать!
— Не хотите ли собраться у меня? Мне любопытно узнать, как они реагируют! — бросила она Ваське. — Мальчики! В будущее воскресенье вечером — ко мне! Вы ведь, надеюсь, мыслящие реалисты? — И, загибая на ладони пальцы, стала считать: — Бушуйчик, Буслайчик и Фита. Чай будет с булками и колбасой!
Васька и Антонина ушли, а «мальчики», волнуясь, долго обсуждали внезапное приглашение.
— У них там — кружок! — с таинственным видом изрек Фита. — Наверно, на чтении будут курсистки.
— Она с Васькой перемигнулась, сказавши «надо учесть»! Это по поводу Вуколовой галиматьи! — решил Клим.
— И вовсе не галиматьи. Я сказал свое мнение, а не чужое!
— Вот она и оценила! — пояснил Фита. — Мы в разговорах с Васькой все дакаем да нукаем, а он нас же испытывает! Ты, Вукол, можно сказать, постоял за всех! Показал, что и у нас не пусто в голове!
Клим взял с книжной полки Лермонтова, раскрыл, покопался и, найдя нужную страницу, прочел медленно и вдумчиво:
— «А… верно, было мне назначение высокое!..»
В это время в прихожей появился астраханский казак Гаврилов, по прозванию «граф», детина лет двадцати трех, с синим бритым подбородком, в высоких сапогах, в красной рубахе, в пальто внакидку и почему-то с гитарой под полой.
Войдя, он стал в позу у порога, вынул гитару, ударил в струны, улыбнулся и запел звонким тенором:
Коперник целый век трудился, Чтоб доказать земли вращенье. Дурак! зачем он не напился, Тогда бы не было сомненья!— Ба! все дома? Это хорошо!
— Васьки нет! — отвечали ему.
— Ну, ладно! придет — передайте! Вечеринка завтра у нас в моем палаццо! Провожаем Хохлаченко! Приходите и вы! Суд был при закрытых дверях, без участия присяжных заседателей! Дали ссылку в Сибирь на вечное поселение. Отпущен под залог и поедет на свой счет!
Он сбросил пальто, поставил в угол гитару и, присев на стул около маленького столика, на котором лежало несколько тетрадей, раскрыл одну из них.
Несколько минут сидел молча, читая про себя, и, наконец, прочел вслух:
Словно красавица стройная, страстная, По небу тихо всплывает луна. Но погоди! Что такое мне чудится? Где это плачут? Ты слышишь ли, брат? Кто этой ночью святой не любуется, Кто благодатному часу не рад?Тут он крякнул и, перевернув страницу, продолжал:
Словно к могиле за гробом идут! — Это не плач, это песня мужицкая, То мужики о недоле поют. Брат, не любуйся ты ночью прекрасною: Даром восторги твои пропадут; Лучше заплачь над страною несчастною, Где похоронные песни поют!— Шикарные вещи! — внезапно нахмурившись и захлопнув тетрадку, заметил он, посмотрев на молодежь. — Похоже на Некрасова, но у Некрасова нет этих стихов. Только вы их подальше спрячьте, не держите на столе: неровен час — классный наставник заедет, тогда нагорит вам!.. Однако чьи же это стихи?
— Мои! — отвечал Клим. — Все собираюсь показать их учителю Щеглову!
«Граф» засмеялся.
— Вот святая простота! Да разве об этом можно писать? Да еще начальству показывать? Хотите, чтобы вам всем перо вставили? — Он раскрыл другую тетрадь. — Ба! Опять стихи! Поэма! Да еще сам подписался! Вот что: дай-ка мне ее почитать. У нас тоже есть поэт — Левитов! Я ему покажу!
— Не стоит никому показывать!.. — возразил автор. — Сам говоришь — на Некрасова похоже, подражательно — значит, ерунда!