Чтение онлайн

— Всяко быват! — как бы в ответ отозвался ямщик. — В народе, слыхал я, поверья живут: будто и сейчас есть такие места, лежит на кургане медная доска, к каменной плите прикованная. Сам Разин богатеющий клад там зарыл, но никому тот клад не дается: заклятье положено! Без заклятья ничего не найдешь! Надо слово знать — и клад откроется сам собой!

— А знаешь, в этом есть какая-то действительно глубокая мысль! — заметил Вукол.

— Вот, — прервал его ямщик, указывая на покачнувшийся деревянный крест, стоявший у перекрестка трех дорог, с прибитой на нем заржавленной доской из белой жести, на которой виднелись следы полустертой временем надписи, — вот тут лет двадцать тому назад двоих купцов убили. Двух братьев! Оба они были страшенные силачи и не без оружия ехали, на добрых конях, так у них заранее потихоньку из осей чекушки вынули — телега-то вот тут как раз и упала. Стали они поднимать телегу, а на них и насели. Одного сразу уложили, а другой долго кулаками отбивался, все хотел к телеге пробиться — там у них револьвер был! Всего изрезали его ножами, изошел кровью, пал! Вот это самое место!

Вукол оглянулся на перекресток трех дорог и покачнувшийся крест на зеленом бугре.

— А что, часто тут разбои бывали?

— Теперь не слыхать, а вот отец мой рассказывал, когда он еще молодым парнем был, ездили они с дедом к башкирам в табуны — лошадей покупать: ох, и хороши были тогда степные кони у башкир! Вся эта степь башкирская была, и башкиры пощупывали проезжих купцов с деньгами или с товаром. Ночевать было негде, да на становище к ним попасть — так еще хуже: в плен брали и в Бухару в неволю продавали. Так вот — купили они пару хороших коней, привязали сзади, сто верст проехали и застигла их ночь. А дед наш и сейчас воз с сеном на спине подымет, да еще водку пьет! Целовальник как-то раз его пьяного в кабаке за руки взял и хотел выпроводить, запирать было пора. Так — целовальник после рассказывал — дед его самого за каждую руку двумя пальцами взял, как железными клещами: целовальник испугался. Семьдесят лет старику, а какая сила! Только эдакие и решались втепоры в башкирскую степь ездить. Деду не впервой было в степи ночевать: свернули с дороги в хлеба, середи хлебов выпрягли лошадей, стреножили, к телеге привязали, а в телеге сено прикрыли так, будто человек лежит. Сами во ржи сели с двустволкой, ждут… На рассвете показались двое верхом, в халатах: видать — башкиры. Один спешился, вынул два кинжала, подкрался к телеге и думает, что в ней лежит кто, с двух сторон проткнул сено-то! Потом — ах! и глядит по сторонам! А дед его как ахнет из двустволки, он и кувыркнулся. Другой подхватил его лошадь — ускакал!.. Вот какое бывало в степи!.. Из-за этого обычай у нас ведется исстари: встречаются люди на большой дороге — говорят: «Мир дорогой!» — и каждый правую невооруженную руку кверху подымает. Дикая наша степь!.. Ну, теперь времена переменились. Башкир сами купцы ограбили, да еще как: за грош вся степь отошла миллионщикам Аржанову, Шехобалову и другим купцам… да и наш народ, как аренда кончилась, захирел и избаловался: тоже со всячинкой бывает в степи. Осатанел народ, надо правду сказать! Жизнью своей недоволен!.. Жизнь такая, что хоть ложись да помирай — жить нечем! Забот полон рот, а толку мало!

Опять долго ехали молча. День клонился к вечеру. Дорога шла то лесом, то между хлебами, преждевременно желтеющими от томительной засухи.

Степан долго и заунывно тянул тоненькой фистулой однообразный мотив:

Мерное покачивание экипажа и звон бубенчиков словно дополняли грустную песню.

Тихие тени ложились над вечерней степью. Седоку долго сквозь дрему слышалась степная богатырская песня:

Вукол очнулся от ощущения свежего холода. Тихая ночь, слегка освещенная угасающей вечерней зарей и ясными звездами, стояла над степью. Вдали на самом горизонте виднелось пятнышко красного зарева, как далекий пожар.

Зарево быстро разгоралось, из-за края земли показался кончик яркокрасного полумесяца. Быстро выплывал он на бирюзовое небо и, пока Вукол дремал, взлетел над горизонтом и спокойно поплыл между приветливых звезд, освещая безмолвную степь, дикий бурьян, серебристый ковыль и силуэты далеких стогов.

Лежа в тарантасе, на спине, Вукол томительно долго, час за часом, смотрел на небо и лучистые звезды.

Вечерняя заря мало-помалу как бы расширялась, захватывая все большую часть горизонта, и незаметно сменилась утренней.

Бледный свет отгонял тьму от краев всего горизонта, и она уходила вглубь, в самый купол неба. Свет гнался за нею, и она все более и более бледнела. Звезды гасли одна за другой. Уже совсем рассвело, но еще несколько звездочек слабо мерцали в вышине.

Заря разгоралась. Заалела нежнопурпурная полоса. За ней сквозило золото первого солнечного луча.

— Вот и Займище! — раздался голос ямщика.

Вукол приподнялся и сел, протирая глаза. Они ехали шагом по знакомой ему с детства широкой улице, покрытой ковром зеленой ползучей травы. Навстречу им брело собиравшееся коровье стадо и шел пастух, щелкавший длинным кнутом.

— Вон, гляди, новая училища! — Степан показал кнутом на двухэтажное бревенчатое здание с железной крышей, выкрашенной в зеленую краску, стоявшее на пустыре около бугра, откуда начиналась «Детская барщина» былых времен.

— Наверху-то учатся, а внизу учитель живет! — добавил возница.

Он подхлестнул лошадей и с форсом, со звоном бубенчиков подкатил к высокому крыльцу.

Было часа четыре утра, но дверь оказалась уже отпертой, и Вукол, радостно выскочивший из брички, чуть не столкнулся с матерью.

Марья Матвеевна за пять лет жизни при любимом сыне-учителе заметно посвежела и как бы помолодела. Она несла из погреба съестное на деревянном кружочке и от неожиданности чуть не выронила из рук свою ношу.

— Что уж это, Вукоша, не написал, в какой день приедешь! Ждали тебя, сами не знаем — когда!.. Проголодался, чай?

Вукол, смеясь, обнял ее и, перенимая у нее из рук холодное мясо на кружочке, сказал:

— Еще бы! Всю ночь ехали! Нет ли хлеба, обязательно черного, с солью и горчицей?

— Батюшка ты мой! Как не быть? Пойдем в кухню! Вовочка-то спит еще!

Они вошли в маленькую кухню, в окне которой уж играло восходящее солнце.

— Как у вас тут хорошо, весело, солнечно. Ах, мама, мама!

— Ну, что ты — совсем, что ли, в Кандалы теперь?

— Совсем, мамаша! На докторское место!

— Ну, слава богу! — На глазах у нее навернулись слезы.

Вукол нарезал ломтиками мясо, хлеб, нашел горчицу и с деревянной тарелкой в одной руке, с горчицей в другой направился в маленькое зальце. В это время из соседней комнаты выскочил Вовка в туфлях, брюках и нижней рубашке. Оба, сами не зная отчего, радостно засмеялись. Вовка крепко обнял брата, тот покорно поднял кверху обе руки, чтобы спасти горчицу и тарелку.

Вовка взглянул на съестное и расхохотался ядреным, раскатистым хохотом, так громко и заразительно, что и Вуколу стало весело. Смеялся Вовка задушевно, искренно и неудержимо, во всю грудь, открывая два ряда крепких белых крупных зубов.

Его веселило, что закуска, за которую принялся проголодавшийся Вукол, придала их встрече прозаический оттенок.

— Хо-хо-хо! — грохотал Вовка басом, хватаясь за бока. Хохот его раскатился по всему дому и в тишине деревенского утра был слышен в деревне. — Черт те дери и с горчицей-то! Вся трогательность к черту! Хо-хо!