Канун
Шрифт:
— Гы-ы-ы!..
Ржет жеребенком. Щеки от смеха трясутся, выпирают, глаз — не видать.
Потом — драки скобарей:
— По черепам — песоцыной! Тростями железными — в коклеты искромсают, ей-ей!
И не может Веня понять, что хорошего в диких этих Рыжего рассказах, но слушает, затаив дыхание.
А иногда Рыжий запевал с искренней грустью:
Недалеко от Нарвской заставы, От почтамта версте на седьмой, Там, обрытый глубоким каналом, Для рабочих приют дорогой!И представлялась Вене шоссейная дорога, убегающая вдаль, от Триумфальных заставских ворот, между домами, где люди все как родные!
И казалось, что здесь, в Славновом доме, нет у него, у Вени, родных, а там они, за Нарвской.
И просил тогда Рыжего:
— Пойдем к вам, за Нарвскую, погулять.
Рыжий ласково, как никогда, хлопал Веню по плечу:
— Пойдем, брат Веник, обязательно пойдем!
И добавлял еще ласковее:
— Ты, Веник, изо всех ребят отменный. Только тихой больно. Надо позубастее быть. Без зубов, брат, никак невозможно. Съедят безо всякого гарниру.
За Нарвскую Веня попал совершенно неожиданно для себя.
Как-то зимою, вскоре после рождественских каникул, в воскресенье, Рыжий сказал Вене:
— Пойдем сейчас за Нарвскую. Обязательно сейчас нужно! — серьезно говорил и взволнованно.
— Надо спроситься дома, — начал было Веня, но Рыжий перебил:
— Не просись, не пустят.
— А может быть, пустят.
— Брось! Знаю! Я тоже не спрашивался своего корявого.
Веня еще мялся, но товарищ внушительно повторил:
— Обязательно сейчас!
По дороге Рыжий с таинственным видом сообщил, что сегодня Путиловский и вся вообще Нарвская застава идет к царю с прошением.
— Значит, брат, надо идти и нам. Что же мы, своих оставим, что ли? Верно, Веник? Ведь вся Нарвская пойдет! Наши столяры которые, чуть светок ушли.
— Да ведь я же не нарвский, — покраснел почему-то Веня.
— Ты вроде как бы нарвский тоже.
Далее Рыжий стал рассказывать, что рабочие решили говорить царю о своей жизни.
— Наш брат рабочий вроде как при крепостном праве живет, — говорил Рыжий, очевидно, не свои слова. — Знаешь, как при помещиках, давно еще крепостная жизнь была? Людей, как скот, продавали, драли розгами.
— А теперь же не так. Теперь все свободные. Царь-освободитель освободил, — перебил Веня, но Рыжий хмуро сказал:
— Освободитель! Много ты знаешь! Мы вот как-нибудь сходим к братеннику к моему, путиловский он. Он те расскажет про твоего освободителя-то.
— Какой он мой? — обиделся Веня. — Он меня не освобождал.
— Он никого не освобождал, — хмуро оборвал Рыжий.
Потом долго молчал. Шли торопливо по незнакомым Вене улицам.
Утро было холодное, ветреное. Холод пощипывал уши и носы.
— Сядем на конку, — предложил Веня, которому было очень холодно, — у меня есть деньги.
— Догонит, так сядем, — согласился Рыжий. — Только где ей догнать!
Действительно, шли долго, но конка не догоняла и ни один вагон не попадался навстречу.
— Не ходят конки чего-то, — задумчиво сказал Рыжий. — Пойдем, брат, скорее. Сейчас вот Нарвский проспект, а там и площадь и ворота.
— Эге, брат! — сказал Рыжий, когда вышли на площадь. — Вот те и раз! И фараонов-то!..
На широкой площади гарцевали всадники и грелись у костров солдаты.
Вене стало беспокойно при виде расположившихся, как на войне, солдат.
— Пойдем назад, — тихо сказал Веня.
— Куда назад!? — сердито спросил Рыжий и пошел, несколько замедлив шаг, по направлению к Нарвским воротам.
Но конный городовой издалека махнул рукою в белой перчатке.
— Не пропущают! — глухо сказал Рыжий.
— Пойдем назад, — повторил Веня.
— Э, погоди, брат, — вдруг встрепенулся Рыжий, — я знаю, как пройти. Через Екатерингоф, в Волынку. Айда, братишка!
Бегом, через скрипучий деревянный мост, потом по широкой, в гору, дороге.
— Это — Волынка, — торопливо сообщал Рыжий, — а сейчас — по Болдыреву переулку и за Нарвскую. Я, брат, здесь все ходы и выходы знаю. Завяжи глаза — и найду, честное слово!
Через минуту были на шоссе, за Нарвской.
Было страшно.
Черная, огромная толпа, несколько секунд назад бодро идущая шаг за шагом, с пением молитв, с хоругвями, — стала черной стеною.
Лишь колыхались хоругви и несколько человек тянули еще слова молитвы.
И вдруг в морозном, точно притихшем воздухе резко и тревожно запела труба.
И едва смолкла — загрохотало что-то, словно гигантский молот запрыгал по камню.
Толпа задвигалась, прокатился по рядам ропот.
— Стреляют! Стреляют! — болезненный где-то крик.
Потом опять — молот по камню.
— Веник, сюда! — кричал Рыжий. За каменным столбом, похожим на могильный памятник без креста, залегли Рыжий и Веня.
А грохот — чаще и чаще.
И бледными вздрагивающими губами выкрикивал Рыжий тяжелые ругательства.
— Надо опять в Болдырев! — шепнул он наконец Вене. — Скорее! Голову не поднимай, а то подстрелят, сволочи!
Уже к Волынкиной деревне когда подходили, Рыжий, догнав торопливо идущего Веню, остановил его, дернув за рукав:
— Погодь!
— Чего ты? — спросил Веня, остановившись.