Шрифт:
Сергей Диковский
Капельдудка
Звали его по-разному. Паспорт аттестовал маленького, подвижного человечка водопроводчиком Андреем Савеловым.
Профессор Горностаев, у которого водопроводчик брал уроки музыки, называл ученика то "монстром", то "тетеревом", то Андрюшей - в зависимости от настроения.
А приятели окрестили Савелова обидно и коротко "капельдудка", вероятно, в честь большой медной трубы, с которой он расставался только во сне.
Он умел играть решительно на всех инструментах: гитаре, цитре, охотничьем рожке, геликоне, фисгармонии, флейте, цимбалах, банджо, на кларнете, барабане, контрабасе, баяне, ксилофоне, бутылках, гребнях, бочках, пилах, ножах... Давке предметы совсем не музыкальные в руках Савелова оказывались способными воспроизводить мелодии.
На что бездарен крашенный охрой забор, но и тот разражался трескучими арпеджио, едва к дереву прикасались быстрые капельдудкины руки.
Он любил также петь. Но голос его, застуженный в поездках, сожженный водкой, звучал тускло. Может быть, именно поэтому "капельдудка" из всех инструментов выбрал трубу. Звонкая и сильная, никогда не знавшая ни усталости, ни хрипоты, она была достойным заместителем человеческого горла.
По вечерам, надев трубу через плечо, "капельдудка" ходил к Горностаеву на уроки. Говоря по совести, у профессора не было ученика более безалаберного и более способного, чем этот гнилозубый маленький человечек.
Первое время Горностаев встречал "капельдудку" с вежливым отвращением. Похожий на атлета, профессор был точен и брезглив Он терпеть не мог базарного щегольства ученика, его шелковой косоворотки, усыпанной от плеча до горла бисером пуговиц, франтовских сапог с ремешками, выбритого по дурацкой моде затылка и особенно траурных ногтей.
На первом же уроке Горностаев грубовато сказал:
– Ну, знаете, друг мой... Если выпили, так ешьте пектус... И потом ногти... С такими ногтями я вас к Шуберту не подпущу.
Когда они встретились снова, профессор изумленно хмыкнул: ногти ученика были не только вычищены, но и раскрашены огненным лаком.
"Капельдудка" никогда не приходил вовремя. Больше того, не предупредив профессора, он пропадал иногда месяцами. После таких перерывов он являлся обрюзгший и серый, точно человек, долгое время пролежавший в больнице.
– Командировка!
– говорил он, освобождаясь от пальто быстрыми кошачьими движениями.
– Одичал я на севере, Алексей Эдуардович... Водки нет, людей тоже... Пальцы дубовые стали.
В таких случаях профессор уходил в свой кабинет и демонстративно захлопывал дверь. В командировки он верил мало.
Горностаев был упрям. "Капельдудка" бесцеремонен. Он отворял дверь, залезал в кресло и говорил застуженным тенорком:
– Паскудная у меня специальность. Алексей Эдуардович, не верите? Ей-богу, ездил... теперь как часы буду ходить.
– Ну, знаете!
– кричал, багровея, профессор.
– Вы не ученик... Вы бродяга! Берите уроки у венских шарманщиков... Марта! Не пускайте больше Савелова!
Впрочем, и толстая эстонка Марта и сам профессор знали, что дверь перед "капельдудкой" откроется. Можно было не любить ученика за вульгарную речь, за привычку тушить окурки" о ножку рояля, за дурацкий портсигар с голой русалкой на крышке, но таланта оспорить было нельзя.
– Ездил я в Мурманск, - замечал "капельдудка" лениво, - гам в морском клубе разучивают ваш "Океан"... Оркестр человек на восемьдесят... Дирижер из военных... толково...
"Капельдудка" врал. Но Горностаев, как большинство искренних и резких, людей, плохо чувствовал лесть.
– Audiatur et altera pars! [Да будет выслушана и другая сторона!] говорил он отрывисто.
– Чего вы замолчали? Ну, рассказывайте... Вы, монстр!
Не проходило и полчаса, как ясный гортанный голос трубы разливался по комнатам. Были у этого развинченного, потрепанного человечка и вкус, и темперамент, и страсть. И когда в особняке, разбуженном трубой, властвовал неистовый Вагнер, "бродяга" и "монстр" невольно превращался в Андрюшу.
Однажды профессор сам опоздал на урок. Когда он тихо открыл парадную дверь и вошел в коридор, его неприятно поразили звон, дребезжанье и треск. Сначала Горностаеву показалось, что полотеры передвигают буфет с посудой, затем он уловил в этих странных звуках некоторую систему. Профессор заглянул в столовую...
На стуле, задыхаясь от смеха, сидела толстая Марта. "Капельдудка" давал концерт. Вооруженный двумя дирижерскими палочками, яростный и неистовый, он носился по комнате, и все, к чему прикасались его быстрые руки, вдруг начинало петь, звенеть и гудеть. Предметы, молчавшие со дня своего рождения, вроде книжного шкафа, бюста Данте или каминных щипцов, теперь переговаривались между собой.
Впервые в своей жизни профессор узнал, что матовый колпак люстры поет, как дальний колокол, что подсвечники патетичны, а хрустальный графин обладает цыганским контральто.
– До-соль! До-соль!..
– глухо говорил книжный шкаф, набитый энциклопедиями.
– Соль-фа-ми-ре, - отвечал сочувственно радиатор, и рюмки вторили им назойливыми комариными голосами.
Горностаев не сразу понял, что "капельдудка" пытается воспроизвести титаническую музыку "Гибели богов". Догадавшись, он остолбенел. Это было кощунство. И профессор, вбежав в комнату с резвостью, не свойственной пятидесятилетнему человеку, вырвал из рук "капельдудки" дирижерские палочки, точно это было оружие, угрожавшее Вагнеру.
– Паяц!
– закричал он стариковским фальцетом.
– Как ты смеешь?!
Он готов был разломать палочки о голову неудачливого виртуоза, и "капельдудка", будучи скорее тактиком, чем стратегом, не нашел ничего лучшего, как схватить трубу и ретироваться на улицу.
И все-таки они не расстались. Даже в этом разудалом концерте чувствовались темперамент и отличный слух. Горностаев простил "капельдудке" кощунство.
...Это была странная пара: пожилой профессор, почитатель мюллеровской гимнастики, Гамсуна, Грига, и самоуверенный полуграмотный человечек, не одолевший за всю свою жизнь и десятка книг.