Капитан Мак
Шрифт:
Будем честны. Кроме дона Хиля, все они умерли храбро.
А некоторое время спустя, Мак заступил на свою должность. В крепости Ла-Рош-Сент-Эрмель это был настоящий праздник: новый комендант был так молод и хорош собой, вид у него был бравый, а об руку с ним шла такая красивая жена — они повенчались еще перед отъездом из Парижа.
Мак и надеяться не смел на столь пышное торжество.
Даже его преосвященство кардинал Ришелье в знак признательности почтил свадьбу своим присутствием. Там был и сам король, потому что мадемуазель де Бовертю все ему рассказала.
И хотя Мак был полностью поглощен своим счастьем, он не раз во время церемонии всматривался в лицо короля, пытаясь понять, утешился ли Людовик после отъезда доньи Манчи.
Лицо короля стало спокойным. По-видимому, он был счастлив избавиться от мучивших его угрызений совести по поводу супружеской измены.
Испанка все угадала правильно. Она хорошо его знала!
Бедная донья Манча!
И сам Мак, не успев приехать в Ла-Рош-Сент-Эрмель, уже и думать забыл о своей возлюбленной на час. Счастье обладать Сарой вытеснило из его сердца все прошлое.
Мадемуазель де Бовертю так и светилась счастьем. Прежде всего, нужно сказать, что теперь она носила другое имя. Его величество король Генрих IV почтил ее своим вниманием, охотясь в Бюри. И Людовик XIII, протягивая ей в церкви перо, сказал:
— Госпожа баронесса де Бюри, будьте добры поставить подпись…
Король хотел, чтобы мать Мака не имела повода краснеть…
И, если бывший капитан перед всем светом носил имя и титул матери, он настоятельно требовал, чтобы в семейном кругу его называли прелестным именем «Мак», под которым он узнал Сару и обрел свою мать.
На своем гербе он также приказал изобразить мак, и не было для него большей радости, чем видеть летом Сару с этим цветком в волосах, когда она подходила, чтобы он ее поцеловал.
Впрочем, вокруг Ла-Рош-Сент-Эрмели во время созревания хлебов все поля краснели маками, и цветы стояли всюду — на окнах, в жардиньерках, в вазах на каминах, и все, казалось, пело: «Мак, мак!»
На семейном совете было решено, что первого сына назовут Маком, а второго — Васильком.
— Ну, а третьего будут звать Генрихом, — говорила баронесса де Бюри, бывшая мадемуазель де Бовертю, все еще не забывшая отца своего любимого сына.
Короче, только одно сердце в Ла-Рош-Сент-Эрмели не пело от счастья, и это сердце билось в груди бедной Перинетты.
— Ах, не вернется мой Сидуан! — вздыхала она.
Ведь в то время железных дорог еще не придумали, и от Парижа до Пиренеи было не близко.
А для Сидуана дорога с юга на север оказалась еще длиннее дороги с севера на юг, потому что туда он ехал на великолепных лошадях доньи Манчи, а обратно — на тяжелых и медлительных почтовых клячах.
И все же в один прекрасный день у подъемного моста крепости Ла-Рош-Сент-Эрмель прогремел и замолк колокольчик.
Перинетта уже была на мосту.
Они закричали в одну и ту же секунду:
— Сидуан!
— Перинетта!
И отныне капитана Мака окружали только счастливые лица.