Карамельные сны
Шрифт:
— С бочками — нельзя!!!
— Но мне надо!
— Нельзя!
— Но почему, почему я не могу провезти с собой мою личную бочку? Она же пустая! Безобидная!
— Нельзя!!!
— Поймите, это моя собственность! Я всегда и всюду езжу именно с бочкой!
— Мадам, это бесполезно, поверьте! Я ни за что не разрешу провезти это на территорию!
— Вы… Вы жестокий человек! — с детской обидой воскликнула я и жестом большой капризули вынула из-за рукава носовой платок, одновременно незаметно отодвинув в сторону кобуру, прикрепленную под курткой. — Это бесчеловечно, — продолжала я всхлипывать, поочередно прикасаясь краем платочка к уголкам глаз. — Боже, как это ужасно — подозревать меня бог знает в чем…
Я вновь подняла на охранника глаза. По моей щеке очень живописно скатилась первая слезинка.
— Любезный друг, вы должны меня понять! Я могла бы быть вашей невестой… Неужели у вас нет невесты?
— Мадам! Поверьте, у меня есть не только невеста, но даже жена… Но и ее я бы не пустил на территорию поселка со ржавой бочкой на буксире!
— Ну хорошо, — всхлипнула я. — А без бочки?
— Ну… Без бочки я бы свою жену пропустил, — признался охранник.
Я на секунду задумалась, а потом грустно махнула рукой, словно смиряясь с суровой неизбежностью:
— Что ж… Если вы такой жестокий человек… Будь по-вашему. Отвязывай!
Обрадованный сторож бросился исполнять приказание. Как только мой груз, громыхая, откатился в сторону — ворота распахнулись.
Прием, который я применила, называется «концентрация внимания клиента на ограниченном количестве объектов». Этот трюк часто используют воры, карточные шулеры, спекулянты и агенты вражеских держав…
На подходе к дому господина Попова было тихо-тихо. Это казалось странным. Ни венков, ни визитеров с соболезнованиями — уж соседи-то по поселку хотя бы могли прийти поддержать бедную вдову или кого там еще — ведь не один же он жил в этом роскошном доме!
Оставив машину возле особняка, я медленно прошла по каменным плитам, которыми был вымощен двор, к крыльцу. Ну, совсем, совсем странно… Никакого движения, хотя в нескольких окнах, я заметила, горел свет. В то же время за стеклами не мелькнул ни один силуэт. А дверь распахнулась сразу, как только я взялась за ручку…
По холлу и по лестнице вверх вели ступени, покрытые несколько старомодными ковровыми дорожками. Я помедлила, прежде чем ступить на них: на красном ворсе отчетливо виднелись еще свежие следы. Влажная земля, занесенная на ковры чьей-то обувью примерно сорок третьего размера, еще не успела высохнуть и лежала комками. Из-под лестницы на миг выглянула кошка, сверкнула на меня янтарными глазищами и метнулась вверх по ступеням.
Я потянула из кобуры пистолет. И почти сразу услышала протяжный звук, очень слабый, больше похожий на скрип форточки. Форточка то была или человек, но скрипели где-то вверху, может быть, даже не на втором, а на третьем этаже.
С пистолетом в руке, благоразумно сняв его с предохранителя, я кралась по этажам. После грязных следов на ковре, которые вряд ли мог оставить кто-нибудь из домашних, я ожидала увидеть в особняке разгром и разруху, наподобие той, что неизвестный устроил в квартире Гонопольских. Но ничего этого не было, и все вещи, насколько я могла судить, оказались на своих местах.
Вот только стон становился все слышней, и вот, остановившись на третьем этаже и приоткрыв носком ботинка дверь, которая, по идее, должна была вести в комнаты, я оказалась… в театральной гримерной! По крайней мере, именно так должна она выглядеть по моим представлениям.
Комната была заставлена манекенами, тут и там висели плечики с женской одеждой — от легких пеньюаров до тяжелых вечерних платьев, по бокам штабелями стояли разнокалиберные туфли, босоножки, сапоги, шлепанцы… Повсюду висели парики, шляпы, вуали. Большой туалетный столик с огромным зеркалом был еле виден под грудой косметики и разного рода гримировальными принадлежностями.
Откуда-то с потолка свешивались гроздья женского белья: лифчики, трусики.
В комнате парил удушающий запах — смесь парфюмерии и косметики.
Но главное — стон доносился именно из этой комнаты. Теперь даже можно было определить, откуда именно — скрипящее (или сипящее?) поскуливание слышалось из-под груды тряпья, сваленной на низкой тахте, вплотную придвинутой к стене.
Приблизившись, я рывком сбросила на пол цветные тряпки.
На меня смотрели воспаленные, красные, со слипшимися от слез ресницами глаза. Ширококостная, скуластая девушка с завернутыми на спину руками лежала на тахте. Она была спеленута широкими лентами скотча, и даже пухлые ее губы были крест-накрест залеплены липкой лентой. Увидев меня, она замычала, отчаянно пытаясь освободиться. Рукой, в которой был зажат пистолет, я откинула с ее лица прядь волос. Увидев пистолет, девушка испуганно заморгала, на чистом лбу от напряжения вздулась жила.
— Спокойно! — сказала я. — Лежи спокойно. Я не враг. Сейчас разрежу… то есть освобожу, — добавила я поспешно, увидев, как дернулась девица от слова «разрежу».
Оглянувшись в поисках подходящего инструмента, я обнаружила на туалетном столике нож. Бог знает, как он сюда попал, может быть, хозяйка гримерной разрезала им ленточки на коробочках с косметикой. Какая разница? Два взмаха — скотч треснул, девушка со стоном опустила завернутые руки. Следующим рывком я отлепила скотч с ее рта. Потом освободила ноги.
Медленно, морщась от боли, девушка села на тахте. Она судорожно дышала и не издавала ни звука, только растирала руки и пыталась шевелить пальцами ног.
В эти несколько минут, пока она приходила в себя, я разглядела ее как следует.
Высокая широкоплечая девица с тонкими ногами и руками и совсем осиной талией. Длинные желтые волосы, ярко-красные ногти — как на руках, так и на ногах. Одета она была в легкое летнее платье из прозрачного органди, очень короткое — когда она переставила ногу, на миг мелькнула полоска белых трусиков. Плоская грудь и по-мальчишески узкие бедра.
— Ну как? Пришла в себя?
— Воды можно? — просипела девица и закашлялась. — Там, в холодильнике… Минералка…
Холодильник, я помнила, был на первом этаже. Пришлось проделать этот незамысловатый путь туда и обратно. Вернувшись с бутылкой воды в руке, я увидела, что девушка уже пришла в себя.
Увидев воду, она вырвала у меня бутылку и жадно принялась пить.
— Ой, мама дорогая… Ой, чуть не умерла. Еще немного, и задохнулась бы…
Голос у нее был низкий, грудной. Редкий тембр и очень красивый.