Чтение онлайн

Я сразу поняла, где спрятаться после того, как мата сделала то, что она сделала, – в полях, под сухими подсолнухами. Уткнуться лицом в землю, от которой пахнет железом. Попытаться забыть

ее ступни

босые

холодные

синие

серебряный ножной браслет

позвякивающий на ветру

оранжевое сари

вокруг шеи

зеленое сари

коснувшееся концом соломы

ступни

босые

оголенную грудь

мата

Хелен

оранжевое сари

зеленое

синее

Розовато-лиловое вечернее небо коснулось прерии долгим и настойчивым дуновением ветра. Оно бежит по простору равнины, раздвигает ряды подсолнухов, открывает взглядам мое убежище.

Я рою руками землю, рву пальцами корни. Закопаться, вдыхать аромат почвы. Она пахнет безопасностью, покоем, надежностью, любовью, но кто-то хватает меня за щиколотку и вытаскивает из мертвого сада. Сверху сыплются семечки.

Я что есть сил зову мату, но мне никто не отвечает. Только бапу волочет меня между рядами поломанных стеблей.

Оставь меня, – говорю я сквозь слезы. – Лучше я прямо здесь умру.

Тебе нельзя умирать. Мать другого от тебя хотела.

Вентилятор. От него не слышно ни чпок, ни вж-ж-ж. Потому что время остановилось.

У матери была мечта о том, как устроится твоя жизнь. И к этой мечте надо отнестись с уважением. Поэтому ты должна жить.

Сказав это, бапу открывает дверь на нашу тесную кухню, где за столом сейчас сидят полицейские.

Уже тогда бапу знал, что. мы потом сделаем.

Что мы уедем из Канады. Ради красного сари.

Где ты была, Джива?

А до того?

Какой подруги?

Что вы у нее делали?

А что ты потом собиралась делать?

Твой отец говорит, ты каждый день из школы шла прямо домой, чтобы быть с мамой. А сегодня почему не пошла?

То есть все шло как обычно?

Хелен подтвердит твои слова?

Значит, у тебя была особая причина пойти к Хелен?

Выходит, ты зашла в гости к подруге, а ее не было дома?

Джива, у тебя получается какая-то ерунда.

На самом деле я не каждый день шла прямо домой. Я занималась в хоре. Выпускала школьную газету. А иногда я притворялась, что меня дома нет. Тихонько пробиралась на площадку второго этажа, садилась на корточки за дверью и слушала, как грустные пальцы бегают по грустным клавишам. Когда она думала, что никто не слышит, она играла по-другому. Еще пронзительнее.

Если мата меня замечала, она приходила в волнение, даже начинала сердиться. Я тебя ждала, – говорила она. – Беспокоилась, что тебя все нет и нет. Мы обе понимали, что это неправда. У нее не было ни чувства времени, ни чувства материнства. А в последние годы она еще и перестала отдавать себе отчет, какое время года на дворе. Я не раз заставала ее зимой у широко распахнутого окна. Она играла на пианино, а снег тем временем белым мехом ложился на подоконник.

Мы обе делали вид, что она по-настоящему сердится. Я целовала ей руки и просила прощения. Она трепала меня по щеке, как треплют, лаская, собак.

Но в тот день я замешкалась на обочине шоссе, где ссадил меня школьный автобус. Я решала: пойти ли напрямик через поле или сделать крюк по дороге. Осенью ходить по полям было неприятно: одни покрывала обугленная после осеннего пала стерня, на других подсолнухи стояли со склоненными головами, как сдавшаяся в плен армия. Но в тот день ветер напевал для меня Бетховена – мелодию одиночества и отчаяния. Хотя я тогда еще не успела испытать настоящего отчаяния. Но что такое одиночество, я знала хорошо. Пересохшей рекой оно пробивало себе путь у меня под кожей и дальше, сквозь почерневшую землю. И тут я свернула к дому Хелен. Это был скорее порыв, а не сознательное решение. Мне захотелось узнать правду.

– Она тебе нравится?

– Да не очень. А она знает, что ты его взяла?

– Она разрешила, если захочу поносить.

– Мне казалось, вы с ней не разговариваете.

– Она мне его еще раньше дала. Настоящий шелк, между прочим.

– Ты уверена, что правильно эту штуку надела?