Катакомбы
Шрифт:
Она рыдала, выкрикивая бессмыслицу, как малый ребенок. Мэг молчала и только гладила ее по голове: больше ей нечего было сделать в утешение обезумевшей сестры.
— Может быть, — шептала Кэт, притихнув, — мы оскорбили Бога тем, что пришли сюда. Может быть, люди, спящие во всех этих гробах, — святые, и Он наказывает нас за то, что мы потревожили их смертный сон? Ведь они — мученики, они умерли за Него…
— Оставь эти мысли! — строго приказала Мэг. — Ты христианка. Наш Бог — Бог живых, а не Бог мертвых,
— Бог живых, Бог живых! помилуй нас, помоги нам, — бессознательно лепетала Кэт…
Часы летели…
Далеко-далеко от места, где остались было сестры, в подземной тьме чиркнула восковая спичка, и вслед за тем засветился рефлектор. Это Мэг проснулась… Она опустила фонарь: огненный круг озарил чье-то старое-старое лицо с закрытыми впалыми глазами, склоненное к ее коленам.
— Спит, — пробормотала она и опять загасила свет. Из-за фонаря у нее шли недавно долгие и гневные пререкания с сестрою.
Вынужденная экономить свет, она настаивала, чтобы свеча горела, только пока они будут на ходу, а отдыхать можно и в потемках. Кэт не хотела и слышать, чтобы расстаться с огнем.
— Я сойду с ума, — кричала она. — Когда погаснет этот огонек, погаснет и мой разум.
— Дитя, — уговаривала ее сестра, — пойми же, что именно ради того мы и должны как можно дольше сберегать наш огонь… Пока у нас есть свеча и вода, мы можем бороться, надеяться… А во тьме — все будет кончено… в несколько часов!..
Кэт убеждалась, позволяла погасить свечу но, едва мрак окружал ее, начинала метаться и кричать…
— Я не хочу! я не могу! мои мысли мешаются. Дай мне видеть свет, или я разобью себе голову о камни. Эта тьма — живая, — лепетала она, вся трепещущая, прижимаясь к сестре, — в ней что-то ходит, летает… оно съест нас, уничтожит, милая Мэг…
— Полно, полно, — сдерживая рыдания, успокаивала ее сестра. — Ну, можно ли так теряться, Кэт?
— Я слышу шаги, слышу шепот… — галлюцинировала девушка, — оно надвигается на нас, Мэг… оно над нами… я чувствую его холодные лапы, его мертвое дыхание…
— Чье дыхание? кто «оно»? о чем ты говоришь? — терзалась Мэг.
— Оно… привидение, что шагало за нами от самого входа… Ты помнишь? — мы слышали шаги и смеялись, а оно шло, все шло…
— Кэт, опомнись! Не позволяй себе бредить! Иначе воображение окружит тебя такими страхами, что ты не в силах будешь справиться с ними и в самом деле сойдешь с ума.
Но Кэт твердила ясно и убежденно:
— Это оно оборвало снурок и завело нас сюда, чтобы выпить нашу кровь и съесть наше тело.
Мэг зажала уши и гневно кричала:
— Стыдно! ты — христианка, образованная девушка, а тебе мерещатся какие-то вампиры, точно мужичка
— Ах, в этом царстве мертвых всему поверишь! — с отчаянием возражала Кэт.
— Здесь никого нет, кроме нас! слышишь ты? Никого, никого!
— Да, — упорствовала младшая сестра, — никого, пока светит рефлектор. Должно быть, оно боится света. Но когда ты гасишь огонь, оно приближается, и я начинаю умирать: мне душно, мой мозг леденеет… Бежим отсюда, Мэг, бежим!
В беспорядочном бегстве от овладевшего Кэт панического ужаса сестры метались под сводами своей огромной гробницы, как летучие мыши. Они бросались наудачу в первые попавшиеся ходы лабиринта, пробегая по ним километр за километром, пока не сваливало их на землю изнеможение или не упирались они в глухую стену. Или же — оглупевшие, потеряв энергию и волю, — они прилеплялись к камням какой-нибудь могилы и сидели без мыслей и без надежд, подавленные усталостью тела и духа до состояния, когда и к самой смерти человек безразличен, потому что ему кажется, — все равно: он уже заживо умер!
Закрыть рефлектор Мэг удалось, только когда Кэт задремала. Вслед за нею сонное оцепенение охватило почти мгновенно и старшую сестру. Теперь, проснувшись, Мэг чувствовала сильный голод, и все тело болело, будто избитое палками. Который-то час? Хронометр показал Мэг странную цифру. Она с недоверием поднесла часы к уху: нет, они шли правильно, маятник тикал четко и мерно. Одиннадцать!
Но одиннадцать было и когда мы засыпали?! Что же это? Неужели мы проспали подряд двенадцать часов? Сандвичей оставалось еще штучки три-четыре. Мэг отломила кусочек хлеба и ела его крошка за крошкою, стараясь протянуть время и обмануть голод этою призрачною едою… Ей пришло в голову: «Через час все наши сойдутся завтракать у Корадетти — Смит, Риццони, Сведомские, будут поминать нас, удивляться, что нас нет. Быть может, Корадетти сейчас как раз над нашею головою… ведь катакомбы тянутся под целым Римом, и Бог знает как далеко и в какую сторону мы зашли. Смит ухаживает за Кэт и непременно предложит brindisi [4] в ее честь. А она, бедная, задыхается в агонии голодной смерти — на сорок футов в земле под его ногами…» Кэт проснулась.
4
Тост (ит.).
— Долго я спала? — был ее первый вопрос.
Мэг не решилась напугать ее ответом, что они в катакомбах уже целые сутки.
— Минут сорок, — солгала она.
— И ничуть не отдохнула, все-таки… Голова болит, колена дрожат, спину ломит… А ты что делала?
— Мне не хотелось спать, я стерегла тебя.
— Я есть хочу, — сказала Кэт после некоторого молчания робко и жалобно. — Можно?
Сердце Мэг сжалось:
— Деточка моя, конечно, можно.
Она дала сестре сандвич. Та съела и попросила еще. По обстоятельствам, это была непозволительная расточительность, но Мэг не могла отказать. Она думала: «Часом раньше, часом позже — не один ли конец? А ведь это последнее баловство, какое я могу оказать Кэт, последняя моя услуга ей…»
Часы летели.
Последний сандвич разделен и съеден. Последняя капля воды выпита. Последняя искра света погасла. Мрак и смерть! Клекот агонии в двух пересохших горлах да изредка слабый безумный стон:
— Мне двадцать лет… Только двадцать лет!..
Работник Николо Бартоломе, нанятый на поденщину чистить сад Монте-Пинчио, только что взялся за метлу, чтобы утреннею порою, пока сад закрыт для публики, убрать осенние листья, облетевшие за ночь с деревьев на дорожки любимого гулянья римлян. Он курил и пел: