Чтение онлайн

— Модон? — переспросил я, пытаясь говорить как можно спокойнее.

— Прекрасный, чистый воздух, — продолжал прадедушка. — Довольно забавные крестьянские восстания и различные виды полевых культур. Жизнь в провинции самым благоприятным образом скажется на здоровье и психике такого энергичного молодого человека, как ты. Но, зная твой характер, я бы настоятельно посоветовал тебе принять мое первое предложение — насчет места младшего клерка. По крайней мере, у тебя будет возможность остаться в городе. Ты всегда мне нравился, и тебе это известно, поэтому я не позволю тебе угробить свою жизнь.

Кампания началась!

Я сидел молча — послушный племянник, — тщательно пережевывал пищу и раздумывал о бесполезности сопротивления и сомнительных прелестях уготованной мне судьбы. Как выражаются медики, случай безнадежный.

Днем, на обратном пути в городские владения моей семьи на Холмах Роскоши, я пребывал в самом скверном расположении духа. Положение мое казалось настолько плачевным, что даже прекрасный весенний ландшафт утрачивал для меня всю свою прелесть.

Время шло. Минуло уже два года с тех пор, как я закончил Королевскую академию искусств, а мне все еще не удалось опубликовать ни строчки из написанного. Я не мог с гордостью продемонстрировать хотя бы тощую брошюрку и сказать: "Смотрите, я — писатель. Дайте мне самому определить свой путь и самому бороться с жизненными трудностями! Я напишу свое имя огненными буквами на небосклоне Волтара, я буду лучшим среди лучших, я стану гордостью семьи, я добьюсь почета и уважения, если только вы позволите мне следовать в жизни своим путем!" Но, увы, я знал, что безграничное терпение всех моих многочисленных дядюшек, тетушек, двоюродных бабушек, дедушек, двоюродных и троюродных братьев и сестер подходит к концу. Мои дни сочтены, и рано или поздно они в ярости набросятся на меня и силой заставят занять какой-нибудь пост, сулящий мне в старости всеобщее уважение и кучу денег. И я стану всего лишь жалким винтиком в безжалостной машине безликого серого общества.

Оплакивая свою судьбу, я посадил свой аэроспидстер на площадку в скульптурном парке, заглушил двигатель и приказал двум лакеям отнести драгоценный ящик с его ветхим содержимым в мой кабинет в западной башне, находящийся далеко от остальных жилых комнат: туда меня выжили мои домочадцы за привычку слушать музыку поздно ночью и громко топать ногами. Но я в этом не виноват. Моя мать, очень воинственная женщина, как раз в это время спускалась по главной лестнице и заметила, как я пытался спрятаться от нее за кадкой с карликовым деревцем.

— А, вот ты где, Монти, — сказала она. — Надеюсь, завтрак пошел тебе на пользу. Но во что ты превратил свою одежду?

Опустив глаза, я увидел, что из-за этой коробки весь перепачкался.

— Ничего, — сказала мама, — только позаботься о том, чтобы выглядеть прилично к ужину. Я пригласила юную Корсу и ее брата. — И она беспечно продолжила свой путь, повергнув меня в состояние мучительного страха. Я отчетливо услышал грохот артиллерии врага, жаждущего моей погибели.

Я поднялся в кабинет. Мой слуга отчитывал лакеев за то, что они запачкали все вокруг своей коробкой. По происхождению он монголоид, зовут его Доберман. Он служил моему отцу во время какой-то кампании и теперь, посвятив себя заботам о воспитании сына, тщательно блюдет свою репутацию и репутацию нашей семьи. Как только я вошел, его внимание сразу же переключилось на меня.

— Посмотрите на свой костюм! — строго проговорил он. — Надеюсь, вы не появлялись на публике в таком виде? Сейчас же — о Боже! — примите душ, а я приготовлю вам смену белья. Лакеи, уберите отсюда эту рухлядь! — Он указал на коробку.

— Нет-нет! — запротестовал я. — Это очень ценная вещь!

— Ценная? Она воняет так, будто ее притащили из Королевской тюрьмы!

— Именно! — прокричал я в отчаянии, встав в дверях и мешая лакеям исполнить приказ Добермана. — Воняет! Ну и пусть воняет! Почти сто лет назад один заключенный обратился к суду с просьбой немедленно казнить его, а суд ему отказал! Это судебная ошибка. Они не вынесли приговора по его делу.

— Значит, вы все-таки решили принять должность младшего клерка. — Доберман немного успокоился.

— Нет! — воскликнул я. — Я напишу об этом оду!

Мой слуга поднял глаза к потолку и в отчаянии воздел к небу руки — его излюбленный жест.

В конце концов мы с ним сошлись на том, что горничные тщательно протрут ящик и мне будет разрешено оставить его у себя в комнате, но с тем условием, что под него подстелют какую-нибудь тряпку, чтобы не испортить дорогой ковер.

Приняв душ и переодевшись, я смог наконец освободиться от нежелательного присутствия посторонних. Надеясь забыть о собственном горе при чтении описаний страданий другого человека, я взял из ящика толстую пачку листов, представляющую собой исповедь заключенного, и, устроившись на стуле, приготовился читать. В этой рукописи наверняка можно найти материалы для будущей оды. У меня в голове сразу же родилось несколько строчек:

О, стены суровой тюрьмы,

Вы сердце у меня… разбили? забрали?

Бери, бери, палач, топор

И бей… скорей?., убей?., в безмолвия печали?..

Ладно, рифму я отшлифую позже. Лучше сначала узнать, о чем эта рукопись.

И я начал читать исповедь заключенного.

Я читал весь день, полностью поглощенный этой историей. Стиль изложения был сжатым, простым, без прикрас; текст изобиловал архаизмами. Теперь уже так не пишут: нынешние писатели уделяют большое внимание сочетанию звуков, красивым словам, не заботясь о том, какой смысл вложен в их произведение, стремясь возвести прекрасные, заоблачные башни, которые потом упадут на землю под тяжестью своей бессмысленности. Было очень интересно читать рукопись, где события и сцены из жизни описывались в реалистическом ключе. Сюжет для романа. Очень похоже на произведения ранних классиков, которые излагали историю от начала до конца, и вообще просто замечательно. Я постараюсь подражать этому стилю.

Приближалось время обеда. Пришел Доберман, чтобы помочь мне одеться, после чего на протяжении четырех часов я был вынужден сидеть сначала за длинным столом, потом в музыкальном салоне, и все это время — непрерывно поддерживать беседу с юной Корсой и ее братом. Она весила, наверное, вдвое больше меня и была мускулиста, как мужчина. Корса без конца разглагольствовала об урожае, неприятно шевеля слишком тонкими губами, а ее братец — об охоте с пушками на лепертиджей, и я должен был притворяться, что все это мне безумно интересно, внутренне содрогаясь при мысли об отъезде на планету Модон с ее чистейшим воздухом в обществе этой парочки. Скромные замечания и безобидные намеки моей маменьки заставляли меня чувствовать себя стоящим у бездонной пропасти и услужливо подталкиваемым родичами к ее краю.

Я был безмерно рад вернуться в свой кабинет и снова взяться за мою рукопись.

Подлость этого человека потрясла меня до глубины души. Его бесстыдство не знало границ и свидетельствовало о полном отсутствии совести.

Он был совершенно убежден, что вел себя вполне естественно. Я и представить себе не мог, что сознание преступника устроено таким образом. Я читал и читал.

Я не мог заставить себя прерваться, и, когда наконец закончил чтение исповеди, часы пробили четыре утра.