Катастрофа
Шрифт:
— Ты-то, конечно, вполне орел. Как приземляться стали?
— Вот это и оказалось самым сложным. Но мы догадались об этом пустяке только в небе. Малость не рассчитали, тяпнулись мы кабиной. Аэроплан — сплошная яичница! Очухался — в ушах шум неземной, надо мною — небо голубое. Ну, думаю, что я по ошибке апостола Петра в рай лечу. Для начала неплохо.
Потом слышу слова — вполне земные. Это Заикин выражается. Тут уж я совсем обрадовался: полетаем еще!
— И что — летали? — с ужасом спрашивает Вера Николаевна.
— Неоднократно! Даже с самим Уточкиным.
Бунин все эти истории знает наизусть. Однако с иронией спрашивает:
— С Уточкиным? Не может быть…
— Представь себе, — с гордостью и легким раздражением отвечает Куприн, — летал! И больше того — дружил!
— Выпивали? — в голосе Бунина звучит ехидство.
У Куприна начинает краснеть шея, он похож на быка, которого пикадор привел в разъяренное состояние. Он исподлобья смотрит на собеседника:
— И летали, и выпивали! А что из этого? Нельзя, что ли?
Бунин смиренно отвечает, потупя взор:
— Да нет! Я просто ради любопытства. Выпивали — и хорошо.
— Ян, ну что ты привязался с выпивкой, — не выдерживает Вера Николаевна. — Они взрослые люди, сами собой могут распоряжаться.
— Уточкин меня научил на велосипеде кататься. — Куприну это приятно — рассказать о старом друге. — Прекрасный был спортсмен Сережа. Во всех призовых соревнованиях он был первым. Король велосипеда! Мог ездить стоя, лежа, спиной вперед, сидя на руле, раскручивая педали руками, съезжал по лестницам.
— Где же ты с ним познакомился?
— В Одессе, конечно. Как познакомились, так три дня не расставались. Гуляли в порту, потом зашли к Брунсу — пиво у него с громадными раками, потом завтракали в еврейской кухмистерской на Садовой, потом ко мне домой — малость вздремнули. И опять поехали — пообедать… А когда мы полетели — вся Одесса была на ногах, все улицы запрудили толпы любопытных, городовые, конная полиция…
Позже летали на воздушном шаре — сплошной восторг! Как вышел из полка в 1894 году, так я со всем жаром молодости на жизнь набросился. Был артистом, в городе Сумы на пропитание зарабатывал. Изображал лакеев. Грузил арбузы в Киеве. Был псаломщиком. В Полесье предсказывал местному населению их грядущую судьбу. Одна судьба — пятиалтынный. Преподавал в училище для слепых, меня оттуда турнули. Очень интересным делом в Москве занимался — продавал замечательное изобретение инженера Тимаховича — «Пудр-клозет».
Вера Николаевна еще рюмку налила. Куприн, еще более повеселев, выпил. Задорно спросил:
— Помнишь, Иван, как мы с тобой в Люстдорфе познакомились?
Бунин отлично помнил то давнее время, когда он отдыхал под Одессой у приятеля, писателя Федорова. Вдруг кто-то сказал, что на другой половине дома, у квартировавших там Карамышевых, остановился писатель Куприн.
Лил страшный дождь, небо прорезали громадные молнии, гулко вблизи то и дело ударяли сухие разряды грома. Бунин с Федоровым отправился знакомиться с Куприным. К своему удивлению, они его не застали.
«Он, верно, купается!» — сказали его друзья.
Сбежали к морю. Увидали одинокую фигуру — из воды вылезал полный и розовотелый человек лет тридцати, стриженный каштановым ежиком.
«Куприн?»
«Да! А вы?»
«Бунин, Федоров».
Куприн просиял дружеской улыбкой, энергично пожал их руки своей небольшой рукой, про которую сам Чехов сказал: «Талантливая рука!»
Они сразу сдружились. Куприн охотно и много про себя говорил:
«Последнее время для одной газетки писал всякие гнусности, ютился в трущобах среди самой последней сволочи…»
Бунин заставил его засесть за письменный стол. Так появилась «Ночная смена», которую они отправили в популярный толстый журнал «Мир Божий», где она и была вскоре напечатана.
Потом, под нажимом Бунина, Куприн написал еще какой-то рассказ. Решили отдать его в «Одесские новости». Сам Куприн почему-то испытывал робость перед редакторами. Тогда рассказ отвез Бунин и тут же урвал для автора аванс—25 рублей.
Куприн, стоявший в томительном ожидании отказа возле редакции, глазам своим не поверил — четвертной билет!
Он тут же побежал покупать себе штиблеты, а свою рвань сбросил возле магазина. Потом был лихач, ресторан «Аркадия», белое бессарабское вино, жареная рыба. Славное было время!
За верную дружбу! — Куприн выпил «на посошок» и отправился гулять в Булонский лес, благо тот был рядом.
6
Пришли к Бунину Дон-Аминадо и Мунштейн, писавший под псевдонимом Лоло.
Дон-Аминадо, галантно расшаркавшись, представил спутника:
— Мой друг — непотопляемый миноносец…
— Мы отлично знакомы, — улыбнулся Бунин. — Я печатался в журнале Леонида Григорьевича «Рампа и жизнь». Но почему «миноносец»?
Выяснилась история — и грустная, и забавная одновременно.
Мунштейн, человек характера робкого, осторожного до трусливости, плыл из Одессы к берегам Турции. Пароход назывался «Грегор». Этот рейс стал его последним. Налетел он на мину и тихо пошел ко дну. Почти со всеми его пассажирами. Дело было в январе. Море ледяное, долго не продержишься.
Мунштейн оказался за бортом, бултыхался сколько мог. Но замерз вдребезги, сил нет, а тонуть все равно не хочется. Что делать? Вдруг видит, какая-то штуковина плавает, на бочку похожая.
Предприимчивый Мунштейн ухватился за нее. Стало немного легче. Только весьма прохладно. Рассчитывать не на что. До Турции далеко. К большевикам, уже занявшим Одессу, возвращаться не хочется. Лучше бедному еврею утопиться.
Пригляделся, а он, оказывается, за громадную мину держится. Ужас еще больше объял пловца. Хотел бросить — совсем страшно стало.