Катастрофа
Шрифт:
Кубрики зимовавших кораблей были наполнены отличными матросами и офицерами, хлебнувшими из горькой чаши первой мировой. Численность экипажа к дню восстания составляла 26 887 человек, из них 1455 —командный состав. Шумная, озлобленная толпа собралась 28 февраля на «Петропавловске».
— Долой большевиков! — неслось из толпы. — Да здравствуют Советы! Но без партий…
Много читавший, много видевший, старший писарь линкора, служивший на флоте с четырнадцатого года, уроженец Полтавщины Степан Максимович Петриченко поднялся на башню пушки. Поправив очки, напрягая на ветру осипший голос, громко стал читать резолюцию собрания:
— Требуем организовать немедленные перевыборы в Советы — тайным голосованием, предоставление права крестьянам распоряжаться землей так, как это им желательно. Требуем свободы слова не только для большевиков, но и для всех социалистических партий, деятельность которых не утеснять. Требуем свободы торговли, разрешения кустарного производства, а особенно, настаиваем на отмене политотделов и коммунистических боевых отрядов…
— Амнистию требуем! — ревела толпа.
— И еще требуем политическую амнистию! — подхватил Петриченко.
— Правильно, требуем и стоим на своем! — раздались голоса митингующих. — Мы за Ленина кровь проливали, а он теперь нам дыхнуть не дает! Долой большевиков!
— Советы без большевиков! — кричали из толпы. — Долой компартию! Да здравствуют Советы!
Здесь следует кое-что пояснить. Может показаться, что власть партийной верхушки, власть ЦК коммунистов и Советская класть — это одно и то же. Правительственный аппарат создан большевиками или управлялся и состоял из членов этой партии.
Но если вдуматься, то отношение простых людей к Советской власти совсем иное. Остро ненавидя партийные бюрократические верхи, в Советской власти на местах, в социальных низах ее видели в ней всегда — и в первые годы после Октября тоже! — защитницу и помощницу. Советы и находившиеся в их подчинении профсоюзы обеспечивали работяг разными и вполне осязаемыми благами: от практически бесплатных путевок в дома отдыха и санатории до жилья и оплаты больничных листов. Все сколько-нибудь заметные социальные завоевания революции (а они были все-таки, отрицать их нельзя) связывались именно с Советской властью, но никогда — с партией. (Знак равенства между ними поставили позже — лишь в тридцатые годы.)
Матросы Кронштадта уже в феврале двадцать первого отлично разобрались в ситуации, сложившейся в стране. Если прежде царя считали помазанником Божьим, человеком, предопределенным самой судьбой править народом, то Ленин, Троцкий, Зиновьев— по понятиям этого народа — были допущенык власти лишь для того, чтобы благоустраивать судьбу простых трудящихся.
Но вот у всех на глазах произошла метаморфоза. Те самые главари коммунистов, которые вчера призывали: «Долой буржуазию!», дорвавшись до власти, въехали во дворцы и зажили так, как самой буржуазии не снилось, высокими стенами отгородились от народа. Зато если вчерашние фабриканты организовывали производство, изучали его, знали порой не хуже самих инженеров, то теперь ими командовали сплошь и рядом неучи.
Результаты были налицо: страна разваливалась на глазах.
Вот почему в тот последний день февраля натруженные глотки отчаянно орали:
— Долой партию — вся власть Советам!
Но эта идея была обречена на неудачу, ибо большевики никак не могли отдавать власть — не для того они ее захватывали. Сама эта идея была смертью коммунистическим лозунгам.
5
События набирали грозную, трагическую силу.
Диктатор Петрограда Гришка Зиновьев отлично знал, с чего начинаются революции — вот с таких демонстраций и забастовок.
Одну за другой он слал в Кремль панические телеграммы: «Требую военную помощь!»
Я готов! — докладывал на заседаниях ЦК жестокий красавец барин Тухачевский, прежде служивший в царской гвардии. Будущий красный маршал не страдал излишними сантиментами: в народе он видел лишь стадо, годное исключительно для осуществления его, Тухачевского, честолюбивых планов.
— Да, придется задушить гидру контрреволюции! — соглашался Ленин.
— Лучше договориться по-хорошему, — осторожничал Сталин. — Пусть Калинин придет к массам…
6
Тем временем народные волнения тяжелой броней били в валы большевистских редутов. Рабочие, доведенные до отчаяния все усиливающимся голодом, пытались разграбить продовольственные склады. За Трубочным заводом забастовал Лаферн, затем Кабельный и Балтийский, фабрика Бормана и Государственная типография.
Народ, два последних десятилетия самими же большевиками приучавшийся к неповиновению властям, теперь был готов умереть, но не жить по-скотски.
Трусливый Зиновьев, которого судьба словно в насмешку вознесла в диктаторы, в своем особняке проводил совещания чуть не круглые сутки.
— До чего распустили эту сволочь! — визжал он высоким бабьим голосом. — Даже «Аврора», к матросам которой когда-то сам Ильич грозился уйти, теперь на стороне смутьянов. Позор! Куда ты, Кузьмин, смотришь!
Член партии большевиков с 1903 года, выпускник Петербургского университета, помощник командующего по политчасти Балтфлота, Николай Николаевич Кузьмин был тоже за «жестокую политику»!
Вскоре партия украсит его грудь еще одним орденом Красного Знамени — за эту самую жестокость при подавлении Кронштадтских мятежников. В тридцать девятом году друзья по партии лишат его наград и расстреляют как «германского шпиона».
«Мне отмщенье и аз воздам!»Эту библейскую мудрость наверняка припомнят многие высокопоставленные убийцы, сидя в камерах Лубянки, Лефортова, Суханова, в мордовских концлагерях и прочих большевистских «курортах».
Карающая рука «диктатуры пролетариата» отправит их на смерть. Но осудят ли они себя сами, вспомнят ли о крови безвинных и голодных россиян, ими пролитой?
То ведомо лишь Господу. Но чтобы покаялся кто-нибудь публично— нет, такого не было ни разу.