Каторжанин
Шрифт:
Вопросы остались без ответов, штабс только оговорился, что его вместе сотоварищи уполномочили перевести меня в другое место для пущего бережения. Отчего, почему и зачем — осталось неизвестным.
А «другое место» оказалось… камерой гарнизонной гауптвахты — это я понял по солдатикам в карауле. Правда явно не для рядового состава, больше похожей на гостиничный номер средней руки гостиницы.
Ну а дальше, начались уж вовсе чудеса чудесные.
Только я прилег на койку, как раздался осторожный стук, дверь отворилась и пара солдатиков втащила в камеру тяжеленный дубовый стол с резными ножками. А следом за ними, на пороге появился напомаженный щеголеватый официант в белоснежной куртке, тащивший за собой столик на колесиках, уставленный до предела судками и бутылками.
Я молча уставился на него — слишком уже неожиданным оказалось визит.
Официант сдержанно, но почтительно поклонился, жестом фокусника извлек откуда-то скатерть, с хлопком раскрыл ее в воздухе и виртуозно накинул на стол. После чего, отточенными движениями начал сервировать еду, при этом, с французским прононсом комментируя блюда.
— Уха монастырская, тройная…
— Рябчики аля натюрель…
— Расстегаи с визигой…
— Консоме…
Закончив с сервировкой, он застыл рядом с перекинутой через согнутую руку салфеткой.
Я окинул взглядом великолепие на столе, а потом поинтересовался у него:
— Ты, братец, часом камеры не перепутал?
Официант плеснул из завернутой в салфетку бутылки в бокал, после чего уверенно ответил:
— Ни в коем случае, господин Любич.
— А кто распорядился?
В ответ, парень, лишь извиняюще пожал плечами, мол, не велено говорить.
— Ну раз так… — я взял бокал со стола. — Тогда передай сей загадочной персоне мою искреннюю признательность.
Еда оказалась просто восхитительной, особенно после подножного корма на Сахалине, а вино и прочие напитки вообще выше всех похвал.
После того, как я поел, официант собрал посуду, но не почему-то не ушел.
— Что-то еще?
Парень замялся, а потом, по русскому обычаю, в пояс поклонился мне и подрагивая голосом от волнения сказал:
— Спасибо Вам, Александр Христианович! Спасибо за то, что отомстили, — он запнулся и тихо добавил. — У меня брат родной на крейсерах служил и погиб при Цусиме…
Честно говоря, я уже стал подумывать, что зря ввязался в свару с япошками, особенно после такой дикой неблагодарности в ответ, но вот после этих простых слов… В общем, слова этого парня, разом перечеркнули все сомнения.
Я встал, приобнял его и тихо шепнул.
— Еще не отомстил. Но отомщу с лихвой, будь уверен. Слово даю…
А после того, как официант ушел, визиты посыпались как из рога изобилия.
Следом заявился маленький сухенький старичок типично семитской наружности, с торчавшим из кармана испачканной мелом жилетки, скомканным портновским метром.
— Ну-с… — старикан обаятельно улыбнулся. — Таки осмелюсь слегка побеспокоить вас, но оно того будет стоить, уверяю…
После чего принялся измерять меня, скороговоркой бубня себе под нос.
— Что там Парыж? Разве там умеют шить, я вас спрашиваю? Эти прохиндеи умеют только выдумать! А лучше старого Мойши с Подола, что в Егупце, никто не шил! Разве только я, но Мойша сам учил меня! Так-с… что тут у нас… Ой-вей! Хай тому, кто вас так резанул, весь тухес попрыщит. Надеюсь этот поц долго не прожил?
При этом, он снял мерки даже с моих ступней, прокомментировав, что это для какого-то Шлемы, которого как некстати, разбила подагра.
Закончив с замерами, он торжественно пообещал:
— Таки через три дня все будет готово!
— И даже без примерки?
— Молодой человек, — портной скорбно покачал головой.
— Понял, — я невольно улыбнулся. — Уж извините ради Бога…
Старикан вежливо кивнул, а потом покосился на дверь камеры и вдруг истово зашептал.
— Вы часом не встречали на Сахалине Яшку Рапоппорта? Моего возраста, фершалом там служил. Братцем родным мне приходится этот шлемазл.
— Встречал.
— Господи! — старик схватился за сердце. — Жив?
— Не только жив, но и здоров. Замечательный у вас брат. Воевал храбро и людей с того света вытаскивал. Сейчас в безопасном месте.
— Спасибо! — портной рухнул на колени и прижался губами к моей руке. — Спасибо! Дай вам боженька здоровья! Господи…
— Ну что вы, что вы… — я поднял старика. — Лишнее оно.
— Не лишнее! — строго возразил еврей. — Не лишнее!
Старикан настроился еще поговорить, но в камеру вошел какой-то унтер и живо его спровадил. А место портного занял дородный, красномордый мужик в поддевке из дорого сукна, широченных штанах и надраенных до блеска сапогах, общим видом смахивающий на типичного купца. Впрочем, он им и оказался, выборным от купеческого сословия Владивостока.
Он отвесил мне поясной поклон, потом крепко облапил и проревел басом:
— Уж извините, господин Любич, я по-простому, от души, от всего нашего сословия! Примите нашу благодарность за радение об Отчизне!
И презентовал шикарнейшую шубу из соболей, инкрустированные бриллиантами золотые часы Брегет с памятной гравировкой и толстенную пачку ассигнаций, общей суммой в двадцать тысяч рублей.
А напоследок, купчина, таинственно понизив голос, пообещал.
— Не сумлевайтесь, ежели оные ироды что плохое с вами сотворить соберутся, камня на камне не оставим…
И пошло-поехало, визитеры потянулись нескончаемым потоком. Выборные от интеллигенции, рабочих, врачей, учителей, студентов, гимназистов. От матросов, солдат и офицеров и даже женских обществ. Каждый искренне благодарил меня и оставлял какой-нибудь памятный подарок или просто сумму денег.
Черт… вот честно… все это было настолько приятно, что я едва не прослезился. В жопу власти… только из-за народа стоит косоглазых окончательно поставить на место.
Ну а вишенкой на торте, уже под вечер, оказался визит двух смешливых молоденьких дамочек, в несколько крикливых, но дорогих нарядах.