Катья
Шрифт:
Не поворачиваясь, я открыла дверь и вышла на яркое солнце.
ГЛАВА 6
– Я помню тебя, когда ты только родилась. Я как раз в то лето был у родителей. Ты же знаешь моих родителей? Семеновы. Мы живем на этой даче. Ваши соседи...
Он стоял перед ней, расслабленно держа руки в карманах брюк и с откровенным любопытством оглядывая ее с ног до головы. Он был высокий, очень высокий, она не доставала головой до его груди.
– Я здесь уже пять дней и несколько раз видел, как ты пробегала мимо.
Он улыбался. Между двумя передними крупными зубами был небольшой зазор, это делало его на кого-то похожим, но на кого, она не могла вспомнить.
Катя чувствовала, как сильно бьется сердце. Что-то необычное было в этом высоком, коротко стриженном мужчине, которого она прежде никогда не видела. То ли в том, как он говорил с ней – негромко, отделяя каждое слово. То ли в том, как он неторопливо переводил взгляд с ее растрепанных волос на плотно сжатые губы, плечи, руки, держащие руль велосипеда, и снова на лицо...
– Как тебя зовут? – он протянул ей руку.
– Катя.
Его огромная горячая ладонь словно поглотила ее всю. Он был очень близко. Так близко, что она даже могла рассмотреть, как пульсирует кровь в жилке у него на шее. От него странно пахло. Резко, грубо, смесь незнакомого одеколона и какого-то особого мужского запаха. Так пахло от отца и его друга, дяди Андрея, всегда крепко обнимавшего ее при встрече. Мальчишки, с которыми она пару раз целовалась, так не пахли.
– Я знал, как тебя зовут. Просто проверял. А меня зовут Валентин. Могу поспорить на что угодно, ты этого не знала!
Он продолжал крепко держать ее руку в своей. А она словно вся перелилась в эту большую сухую ладонь и только чувствовала его внимательный взгляд на себе.
– Что с твоим велосипедом?
– Ничего... Колесо спустило. Я хотела подкачать. Наш насос сломался, и я думала попросить у Витьки. Вити Федорова... Вон с той дачи...
– Хочешь, я помогу тебе? – он опять сжал ее руку. – Я сам накачаю.
Жаркая волна прошлась по ее телу и растаяла где-то глубоко внутри.
– Да, – прошептала она.
Он приблизился к ней и благодарно взглянул в глаза. Ей стало страшно, словно они делали что-то недозволенное.
– Пойдем к нам, я поищу в гараже насос, – отпустив Катину руку, он приобнял ее за плечи, приглашая идти. – Насколько я помню, там какой-то был. Остался от старых времен...
Она, сопротивляясь, подалась назад.
– Что, боишься? Да, я совсем забыл, у нас же там всякие чудища прячутся, они тебя съедят. Они ждали, когда же я наконец приеду к родителям, встречу тебя и затащу к ним в гараж!
Он насмешливо улыбался, склонившись над ней. И снова она видела, как часто бьется кровь в выпуклой вене у него на шее.
– Не стыдно? Ты что, меня боишься? – он обиженно нахмурился. – Но ведь я твой сосед. Я видел тебя, когда тебе было несколько месяцев. Ну и уродище ты была! Маленькая, сморщенная старушка, лысая, и глаза закрыты. Все дачники сбежались познакомиться. Столпились вокруг тебя, охали, ахали. Мне было тогда лет десять. Помню, я смотрел на тебя и думал: ну вот, еще одно бедное создание появилось на свет. Зачем? Что миру от ее жизни? А существо будет страдать, болеть, мучиться от обид и предательств. И в итоге все кончится тем же, с чего началось – темнотой... Вру, так я думал позже. И не о тебе.
Он отпустил ее, словно забыв о своем предложении, и двинулся к своему дому.
Она растерянно стояла на обочине и не знала, то ли идти к Витьке за насосом, то ли двинуться за этим странным взрослым. И вдруг он повернулся к ней и сказал:
– Ну что стоишь? Велосипед же надо чинить. Пойдем. Не бойся, я ничего плохого тебе не сделаю. А знаешь, почему мне было грустно, когда я на тебя смотрел? Не потому, что я такой философ был, просто в то лето умер наш пес – Буба. Он был младше меня на два года. Немецкий пудель. Вот так вдруг взял и умер. И я страшно переживал... А у тебя есть собака?
– Нет. Мама не любит собак. Она говорит, они грязные.
В темном гараже пахло плесенью и машинным маслом. Валентин забыл, где включается свет, пришлось ему сбегать в дом за фонариком. Оказалось, что лампочка перегорела, он положил фонарик включенным на пол. Найти насос в полутьме, среди сваленных в беспорядке вещей было трудно, Валентин громко ругал родителей, которые «развели такой бардак». Роясь в хламе, он держал ее все время за руку, словно боялся потерять. Несколько раз отпускал руку, неожиданно касался горячей ладонью ее шеи, проводил по спине, опускаясь к бедрам.
В этот момент она напрягалась, ожидая от него еще каких-то движений. Но ничего не происходило. Он снова брал ее руку в свою и, слегка сжимая, притягивал к себе. При выходе, когда она позади него вдруг споткнулась и повалилась вперед, он резко повернулся и подхватил ее.
– Ударилась? – жарко дохнув в ухо, Валентин больно прижал ее к себе.
– Нет, – щекой Катя чувствовала мягкость его рубашки и снова этот странный мужской запах.
– Где, покажи, покажи! – он вдруг опустился вниз, присел и рукой провел по ее оголенным коленям, затем нежно коснулся щиколотки. – Больно? Ты подвернула или ударилась?
Когда Валентин рванулся к ней, фонарик погас, в гараже стало темно. Из щелей захлопнувшейся за ними двери проникали пыльные струи света. Он был где-то тут, внизу, она его не видела, только по прикосновениям догадывалась о том, что он делает.
Его рука, на секунду сжав щиколотку, снова поползла вверх, еще медленнее, чем прежде. Катя непроизвольно сдвинула ноги и сжала коленки. Пальцы замерли у этой преграды, она услышала его тяжелое и частое дыхание. Вдруг свет фонарика ударил ей в лицо.