Катынь. Post mortem
Шрифт:
Буся удивилась, что Анна хочет пойти вместе с ней на майское богослужение в честь Пресвятой Богородицы. Обычно она ходила в костел одна. Каждый раз она молилась перед вмурованными в стену костела памятными досками, на которых были выписаны имена семьи Филипинских. На этот раз с ней пошла Анна. Кто-то ей сказал, что ксендз Тваруг знает адвоката, который имеет возможность узнать о судьбе тех, кто исчез без следа, как это было с Ярославом. Он исчез, как весной исчезает лед на реке.
При виде Анны ксендз Тваруг просветлел лицом.
– Я знал, что ваше сердце откроется, – сказал он, когда они оказались в помещении прихода.
Анна отрицательно покачала головой: она пришла сюда не как прихожанка, она пришла за помощью, ибо слышала, что священник знает какого-то адвоката, который может узнать о судьбе тех, кто внезапно исчезает.
– Вы по-прежнему надеетесь узнать о судьбе своего мужа?
– Нет… Мне нужно узнать об одном человеке, который хотел помочь мне в этом деле и пропал.
– Сейчас происходит много несправедливого. – Ксендз, как обычно, произносил общие слова, подкрепляя их вздохами.
– Я должна спасти этого человека.
– Это мужчина? – спросил ксендз, как будто это могло иметь какое-то значение.
Анна кивнула:
– Офицер. Как и мой муж. Он был вместе с ним в лагере. Он уцелел, а теперь из-за меня опять оказался среди жертв. Я спрашиваю Бога, как такое могло случиться?
– Бог никого не оставляет без ответа.
– Но я вместо ответа слышу молчание. А вокруг столько творится зла! Столько страданий вокруг!
Ксендз в замешательстве, не зная, что сказать, беспрерывно крутил пальцами «мельницу».
– Пустое это занятие обижаться на Бога за то, что человек не дорос еще до понимания общечеловеческих истин.
Ксендз откинулся на высокую спинку стула, обитого красным сукном, и начал говорить, как экскурсовод в музее, повторяющий заезженный до отвращения текст. Он говорил, что надо принимать во внимание, что страдания людей, вовлеченных во взаимную борьбу, могут быть выражением покаяния за проступки, содеянные предыдущими поколениями, что любое земное страдание можно трактовать как аванс в счет заслуг перед вечностью, ибо любое мучение или принесенная жертва облегчают хотя бы на грамм чашу несчастья и грамм этот переходит на чашу спасения…
– Это значит, отче, что мы должны отвечать за чьи-то грехи? – Анна впилась взглядом в мясистые губы священника, который ежеминутно облизывал их. – Почему я должна чувствовать себя виноватой за грехи человечества?
– Мир – это мы. Господь Бог отдал миру собственного Сына в жертву и не помешал Его смерти на кресте.
– И это должно служить утешением?
– Указанием пути. – Он наклонился и мягко сжал в своей пухлой руке руку Анны. – Мы должны жить в покорности и страдании, и за это нам будет награда на небесах.
– Я ищу помощи здесь, на земле. Вы не бойтесь. Я никому не выдам фамилию этого адвоката, которого вы знаете.
И тогда прозвучала фамилия Пёнтэк. Ведь Анне была знакома эта фамилия: именно так представился ей тот мужчина, которого в прошлом году она встретила у вдовы ротмистра Венде…
Майское богослужение закончилось, а Буся по-прежнему стояла у фамильной доски семьи Филипинских. Там оставалось еще немного места для новых надписей…
60
Сначала она часами простаивала в унылой очереди в магазин, в витрине которого красовалось полукругом выведенное слово «Мясо», а с облупленных кафельных плиток мясной лавки совсем рядом с бутафорскими розовыми сосисками из фаянса добродушно улыбался людям Великий Знаменосец Мира, Иосиф Сталин.
Потом она упаковывала в коробку с надписью ЮНРРА колбасу-мортаделу, хлеб, джем, лук; лук обязательно, в тюрьме лук очень важен, на лук можно было многое обменять – так говорили ей те женщины, с которыми она вместе стояла у ворот тюрьмы на улице Монтелупих.
Это адвокат Пёнтэк ей так посоветовал. Она пришла к нему в его бюро на площади Свободы. При виде ее он встал из-за стола и надел висевший на спинке стула пиджак. Анна сказала, что обратиться к нему ей посоветовал ксендз Тваруг. Он считает, что господин адвокат может сделать больше, чем другие. Адвокат довольно долго всматривался в лицо Анны, и она подумала, что он, вероятно, не может вспомнить, где они уже однажды виделись.
– Я Анна Филипинская.
– Вам не надо представляться, – сказал он, целуя ее руку, как тогда, когда они встретились впервые у вдовы ротмистра Венде.
Анна опасалась, что именно из-за тогдашнего ее отношения к госпоже Ренате адвокат будет не слишком к ней благосклонен. Начнет ставить условия, выдумывать трудности. Она готова понести любые расходы, лишь бы узнать, где находится Ярослав Селим, в чем его обвиняют и осужден ли он уже. Адвокат Пёнтэк, услышав, что речь идет о человеке военном, сказал:
– Туда, где вопрос касается компетенции военной прокуратуры, мне не дотянуться.
По его мнению, чтобы узнать, находится ли человек в тюрьме и в какой именно, лучше всего снарядить передачу и прийти с нею к воротам тюрьмы. Если передачу там примут, то это будет означать, что адресат находится там.
Анна стояла со своей передачей, которая то и дело норовила выскользнуть у нее из рук и становилась с каждым часом все тяжелее. Она стояла в очереди, единственная женщина в летнем костюме, в соломенной шляпке с лентой. Она отличалась в этой серой толпе от остальных женщин. Они смотрели на нее с недоверием, она им не соответствовала. Она не знала, как себя вести, не знала даже, что дежурному у ворот следовало сказать: «Уважаемый господин начальник, я с провиантом!»
И тогда он милостиво может принять передачу, и это будет означать, что адресат находится в данном заведении…
Вместе с другими Анна продвигалась по жаре вдоль мрачной стены, которая сплошь была заклеена плакатами, сообщавшими о предстоящем референдуме. Наконец она подошла к железным воротам, по цвету напоминавшим военный корабль, встала на цыпочки и протянула в окошко передачу:
– Для Ярослава Селима!
В напряжении Анна следила, как палец дежурного листает страницы толстой книги с загнутыми углами. Он нашел страницу с буквой «С», пробежался пальцем вдоль столбца с означенными в нем фамилиями и отрицательно мотнул головой. Анна ни о чем не спрашивала. Женщины, что стояли в очереди перед ней и за ней, научили ее, что тут не задают никаких вопросов. Если передачу примут, это означает, что она попала куда надо. А если не примут, то надо теперь от здания тюрьмы на улице Монтелупих отправляться к окружной тюрьме и там попытаться…
Анна поехала на трамвае, выкрашенном в желтый и голубой цвета. Она отстояла еще один час, прежде чем, поставив передачу на полку у окошка, услышала вопрос:
– От кого передача?
Ни секунды не колеблясь, Анна ответила:
– От семьи!