Чтение онлайн

Нанги вытащил из уха миниатюрный приемник, открыл резную голову дракона на своей трости и опустил его в пустое отверстие. Другая часть аппарата — передатчик — была спрятана в филиграни серебряной коробочки для таблеток, которую Нанги дал Сэйко в машине при возвращении в контору после похорон Жюстины.

Почему он стал относиться к Сэйко с подозрением? Было бы не по-христиански сомневаться в ее мотивах только потому, что она пробыла так долго во Вьетнаме, имела пылкие отношения с одним вьетнамским делягой. Это было бы равносильно тому, как если бы Нанги уступил японскому предубеждению против других, так называемых «меньших» азиатских культур, которые японцы в былые времена стремились подчинить себе. Этот вид предубежденности глубоко сидит в психике японцев. Как сторонники, так и критики рассматривали это предубеждение как результат различий в культурном развитии. Нанги же полагал, что оно скорее вызывается условиями островной страны с бедными естественными ресурсами, когда жители ее для своего существования должны зависеть от других стран азиатского континента и, следовательно, могут оказаться в их власти.

Нанги было больно от сознания, что у него могли появиться нехристианские мысли, хотя он и понимал, что осознание этих ошибок лишь подтверждало его гуманность.

На всякий случай он навел справки о бывшем любовнике Сэйко и наткнулся на некоторые весьма интригующие сведения. Например, этот человек подозревался в том, что он провернул крайне сложную операцию на Ханг Сенг, гонконгской бирже, которая дала его клиентам десятки миллионов долларов, а ему самому значительный процент прибыли. При дальнейшем расследовании выяснилось, что эти его клиенты оказались подставными лигами акционерных обществ, которые, как знал Нанги по своим собственным контактам, принадлежат якудза. В другом случае этот вьетнамец разорил клиентов в ряде японских министерств в результате быстрого и необъяснимого падения акций компаний, владеющих недвижимостью.

Сэйко могла совершенно ничего не знать о том, что планировал и готовил ее любовник. Но была ли она в таком же неведении относительно того, что собой представлял этот человек? По своему опыту он знал, что женщины гораздо лучше разбираются в характере людей, чем предполагают мужчины. Даже учитывая, что она в то время была ослеплена любовью, Нанги не мог считать всерьез, что такая, явно сверхловкая, женщина оказалась глухой, немой и слепой.

Ради Николаса он был готов отбросить свои сомнения, но в глубине своего сознания он понимал, что дал ей своего рода испытательный срок, в конце которого может быть вынужден принять необходимые меры. Установка передатчика была возможностью проверить его подозрения. Он вынужден был бы отбросить в сторону свое недоверие, если бы она не переступила дозволенных границ. Работа, которую она выполняла для компании, была бесспорно первоклассной, а ее опыт во Вьетнаме, особенно в Сайгоне, оказался бесценным.

Но затем она стала липнуть к Николасу. Возможно, она просто не могла удержаться. Сэйко была, как заметил Нанги, очень сексуальной молодей женщиной. Но непорядочность в отношении Жюстины и самого Николаса в этом плане говорила о наличии в ней определенных темных сторон. Последующие события вызвали еще большие подозрения. Николас был для нее ключом в «Сато интернэшнл». Создание филиала во Вьетнаме было полностью его идеей, и она знала это.

Глядя через призму настоящего в прошлое, Нанги мог оценить, насколько проницательной была эта женщина. Она чувствовала неполадки в семье Николаса и совершенно преднамеренно играла на этом.

А когда Николаса не стало, как легко она вошла в жизнь Нанги. Он был далек от того, чтобы ненавидеть ее. Наоборот, он чувствовал, что испытывает восхищение ею. Слишком редко попадаются такие экстраординарные, макиавеллевского типа умы, как у Сэйко. Вопрос заключался в том, что ему делать с ней сейчас, когда она стояла разоблаченной перед ним. Прогнать ее или прижать ее к своей груди как змею.

— Не лги мне, Лью, — обратилась Маргарита к Кроукеру. — Не говори мне, что не думал о возможности использовать меня, чтобы завлечь в ловушку Роберта, после того как я рассказала тебе обо всем.

— Думать о чем-то настолько рискованном и действовать таким образом — совершенно разные вещи.

Она кивнула головой.

— Верно. Но риск — это твой капитал в деле, не так ли?

Не было смысла отрицать это, и он не сказал ни слова. Они сидели за столиком в «Террацца», итальянском ресторане на Кинг-стрит в Старом городе в районе Александрия. Принадлежавший правительству автомобиль доставил их в ближайшую гостиницу, где Лиллехаммер снял для них комнаты. Шофер сказал, что он будет находиться в их распоряжении в течение всего времени их пребывания в Вашингтоне. Но Маргарите, по вполне понятным причинам, не понравилась такая перспектива, и Кроукер отпустил его. Маргарите хотелось итальянской пищи, и консьерж гостиницы порекомендовал «Терраццу». Они взяли такси до Александрии.

Кроукер, сидя напротив нее за маленьким столиком, улыбался.

— Что смешного?

— Не знаю, — ответил он, отламывая кусочек хлеба с хрустящей корочкой. — Я вспомнил удовольствие, которое получил от заключительной части твоего разговора с Лиллехаммером.

— Прежде чем я смогу как-то связать себя, дав обещание отдать свою жизнь в твои руки, я должна знать, на чьей стороне ты находишься. На его?

Подошел официант, чтобы принять заказ, и Кроукер посмотрел на лежавшее около него меню. Но Маргарита махнула рукой официанту, чтобы тот отошел. Она не хотела, чтобы что-либо отвлекало ее сейчас.

— Лью, тебе следует все хорошо обдумать.

— Я работаю на него. Он надеется, что я смогу завершить это дело.

Взгляд Маргариты не давал ему возможности уйти от прямого ответа на ее вопрос.

— Позволь мне сказать тебе кое-что. Фэбээровцы позволили Дому управлять его организацией через Тони, оставаясь в ФПЗС. Это было частью договоренности: получил — уходи. — Ее брови вздернулись вверх. — Ты меня слушаешь? Хорошо. Эти фэбээровцы более коррумпированы, более продажны, чем любой из муниципальных стражей закона, с которыми имел дело Дом. Вот почему эти подонки ближе к власти, настоящей власти. Вот что представляет собой этот город.

— Есть и более приятные стороны.

— Люди, подобные Лиллехаммеру, другие, Лью. В их руках достаточно власти, чтобы выкинуть любой грязный трюк. Ты уже видел частицу того, на что он способен, но я сомневаюсь, что ты понимаешь, каков уровень его психологической игры. Та его тюремная комната! Я знаю, что он привел нас туда, чтобы вывести меня из себя, чтобы показать мне, в чьих руках находится власть. Дом предупреждал меня о людях, которые проводят хитрые психологические опыты, а теперь я предупреждаю тебя.

— Я не сомневаюсь, что твой брат был совершенно прав, — заверил ее Кроукер. Он был удивлен тем влиянием, которое все еще оказывает на их жизни мертвец.

Он начинал лучше относиться к покойному Доминику Гольдони, сожалел, что у него никогда не было возможности встретиться с ним.

— Я знаю кое-что о Лиллехаммере, — продолжал Кроукер. — Он попал в плен во Вьетнаме. Ты видела шрамы вокруг его рта? Он мне рассказывал о том, как он получил их. Его пытали. Кто знает, как долго они оказывали на него давление и каковы были обстоятельства его освобождения. — Он покачал головой. — Мне кажется, что таким людям потом очень нелегко в жизни. Ломается что-то в них самих. Возможно, не в такой степени, как добивается противник, — Лиллехаммер утверждает, что он не дал им того, что они хотели, — но под давлением, которое на них оказывается, они делаются другими. Люди, которых я знал в которые попадали в подобные обстоятельства, казалось, теряли какую-то базовую способность выносить правильные суждения.