Чтение онлайн

Хотя, вероятно, я не так уж совсем беспричинно самовозвышал себя. Многим, должно быть, известен принцип распределения призывников по родам войск. Подробно расписывать нет места и времени (да и как бы ненароком не выдать какой-нибудь ужасно важной военной тайны!), но вот вкратце какова система: отменное здоровье - на флот, высокий рост - в роту почетного караула, приличное образование - в ракетные войска, спортивная подготовка в десантники... Когда всех более или менее полноценных призывников просеивают сквозь сито медицинских и военных комиссий, то и остаются, как мы шутили, самородки для стройбата - ни образования, ни стопроцентного здоровья. Но, естественно, попадают туда случайно и нормальные ребята, без ложной скромности, вроде меня. Здоровье у меня имелось, хотя и не богатырское, но вполне сносное плюс добротное среднее образование. Добротным можно было считать его потому, что я усваивал и усвоил не только программу райцентровской десятилетки, но и многое сверх неё, поглощая сотни книг и художественных, и научных...

Впрочем, куда это я опять?

Нас действительно больше на свободу уже не отпускали...

Врезалось в память странное ощущение, когда вели нас на вокзал ощущение отстранённости от всех других людей в городе. Как ни дико это звучит, но сама собою напрашивалась ассоциация с военнопленными. Мы шли колонной, похожей на толпу, естественно, не в ногу, одетые разве что не в лохмотья, со старыми рюкзачками, ободранными чемоданчиками, а некоторые даже с какими-то допотопными вещмешками, в сопровождении сержантов и офицеров, шли по проезжей части улицы, и прохожие, скапливаясь на тротуарах, рассматривали нас. Правда, сопоставлению с пленными мешало наше поведение угрюмости и усталости в целом не было и в помине: шагали бодро, возбуждённо, некоторые пытались затянуть удалую походную песню. Ещё помню, как жадно вглядывался я в лица глазеющих на нас людей, как страстно хотелось напоследок увидеть хотя бы одно родное, знакомое лицо, махнуть на прощание хоть одному человеку рукой, крикнуть: "До свидания!.."

Увы!

Трое суток в поезде запомнились смутно. Всю дорогу пили. Многие умудрились припасти горючего ещё в городе, а когда водка кончилась, то свои торговые услуги предложили доброхотные проводницы. Предприимчивые тётки, возившие новобранцев, видимо, не впервой, загрузили служебное купе ящиками с "Московской" и за время пути ободрали нас как липок, отпуская белоголовую по двойной, а под конец даже и по тройной цене. Нас грабили (бутылка водки - за восемь рублей!), а мы за грабёж искренне и от всей души благодарили. Словно жили последний день на белом свете. Это чисто русское: "Э-э-э, однова-а-а живём!" - служило нам как бы оправданием.

Да, совсем чуть было не забыл: всё же одно сильнейшее впечатление врезалось в память - Байкал. Я тотчас вытащил свою записную книжку, заведенную мною пару лет назад в подражание писателям, и попробовал набросать на одной-двух страничках картинку. Вот что вышло тогда из-под моего по-детски ещё робкого пера.

БАЙКАЛ

Кто-то вскрикнул:

– Байкал!

И эхом разнеслось по вагону:

– Байкал... Байкал... Байкал!

Все прилипли к вагонным стёклам. Меж пологими горами, за поворотом блеснуло серебро водной массы. Как бы всасывая в себя окружающее пространство, всё ширилось, представляло во всем своём величии знаменитое море-озеро.

Послышались возгласы людей, впервые увидевших Байкал:

– Вот это да!.. Действительно, громадина!.. Неужели он не замерзает совсем?..

И правда, хотя ноябрь уж приблизился к концу, необозримая громада Байкала, окаймлённая спереди узкой полоской льда, металась и бушевала, словно гигантская рыба в тесном садке. Не верилось, что такую силищу способен обуздать мороз.

Несколько часов, что поезд мчался вдоль линии прибоя, мы все не отходили от окон - большое всегда поражает...

* (Да, невесть что... В тетради оказалось немало подобных вставок заметок, цитат, статей и даже рассказов, как бы не относящихся к сути повествования, но, на мой взгляд, необходимых для содержания. Я их решил оставить и выделил другим шрифтом.)

Привезли нас в странный город, издали, из окна вагона похожий на архитектурный макет. Не было пригородов, не виднелось ни единого домишки: сразу, с голой степи начинались современные кварталы многоэтажных домов. Деревьев - ни единого. Ветер, как впоследствии оказалось - постоянный обитатель Энска, с завыванием гнал позёмку меж бетонных коробок...

Тоска!

Кстати, меня всегда как-то угнетают, тревожат душу города, где начисто нет старины. Пришлось однажды, уже после армии, побывать мне в знаменитом Комсомольске-на-Амуре. Я долго не мог осознать, что так раздражает, беспокоит меня в облике города-легенды, а потом вдруг понял - нет истории. Самое старое здание в Комсомольске - обыкновенная четырех- или пятиэтажная коробка. Мне жаль особенно детей, вырастающих в таких безликих поселениях многие из них рискуют вырасти равнодушными к красоте архитектуры, к памятникам Отечества людьми...

В самом центре этого ещё только рождающегося города Энска находился военный гарнизон - несколько панельных пятиэтажек, окружённых глухой двухметровой бетонной стеной с остриями железных прутьев поверху. Металлические створы ворот с грохотом разъехались, и мы, уставшие смертельно от дороги и затяжного загула, даже с какой-то нетерпеливой бодростью вступили на территорию новой жизни.

Представляю, как тяжело и даже страшно было бы входить в эту новую жизнь одному, и как легко это сделалось толпой. Так и читалось на наших лицах: "Сейчас посмотрим! Пусть только попробуют!.." Кто попробует? Что попробует? Объяснить невозможно, но каждый из нас наслушался ещё на гражданке много чего интересного о всяких неприятностях и неожиданностях, подстерегающих здесь новобранцев с первых же шагов...

Короче, мы вступили на территорию новой жизни. Было утро. Двенадцатый час по-местному. Солдат в гарнизоне находилось не так уж много. Человек двадцать встретили нас и наперебой, издали (подходить вплотную им не разрешалось) кричали:

– Откуда, молодёжь?

– Тамбовские есть?

– Ребята, кто из Абакана?..

Земляки отыскивались. Надо было видеть, каким восторженно-наивным счастьем вспыхивали лица при этих нечаянных встречах, особенно у тех, кто обнаруживал не просто земляков, а даже знакомых и приятелей. Нам с Витькой в этом плане повезло: нас сразу заметил наш односельчанин и Витькин близкий сосед Генка Мордвинов, призванный на полгода раньше нас. Откуда взялся тот неподдельный энтузиазм, который вытолкнул из моей груди радостный вопль: "Ге-е-ена!" - и заставил меня вздёргиваться на цыпочки, дабы он меня лучше увидел? Да и он, такой чужой солдатской формой и такой вдруг близкий знакомым домашним лицом, столь бурно обрадовался нашему явлению, что прорвался сквозь конвой и кинулся со мной и Ханом обниматься. Чуть, ей-Богу, до слёз дело не дошло!

Меж тем нас стронули с места и повели в солдатский клуб. В его фойе против двух больших зеркал стояли стулья, и около них дожидались своего часа два доморощенных Фигаро в погонах с блестящими механическими машинками наизготовку. Ну и потешились же они со своими тупыми стригальными аппаратами над пижонами, сохранившими ценой больших затрат нервов чубчики до последней минуты. В том числе и надо мной...

К слову, об этом самом пижонстве.

Не знаю, кому как, а мне оно чуть было не вышло боком. Здесь необходимо вернуться чуть назад, в прошлое. За тот сравнительно короткий период, когда я начал провожать в армию своих старших друзей-приятелей и до собственных проводин, в нашем районе сменились один за другим три военных комиссара.