Киреевы
Шрифт:
Наташа вспомнила характеристику, данную Тасе палатным врачом, и крепко сжала ее руку.
— Обязательно выздоровеет! Ты его вылечишь!
— Что я, профессор? — сконфуженно улыбнулась девушка.
— Больше профессора, — шутливо заявила Наташа и добавила, удачно копируя голос и манеру палатного врача:
— Тася наше главное лекарство!
Тася остановилась и недоумевающе посмотрела на свою спутницу:
— Смеешься надо мной.
— Смеюсь?
Беря, что Тасю похвалами не испортишь, Наташа рассказала совсем смутившейся девушке, как высоко ценят ее в госпитале.
Когда они расстались, Наташа прибавила шагу: дома ее ждали дорогие письма.
В квартире была обычная за последнее время тишина. Сергей Александрович, как правило, возвращался поздно ночью. Наташа об этом не жалела. Она избегала разговора с мужем. Он очень тонко и умно вел наступление. Тема была одна и та же, только в разных вариантах: он, один из командиров военного производства, может «выйти из строя», если жена уедет на фронт, а сына увезут чужие люди. Где, в конце концов, окажется жена? Где сын? Это будет не жизнь, а что-то невозможное!
Сергей Александрович красочно и убежденно говорил о благих порывах, которые нередко приводят к краху неопытных людей, и, наконец, призывал Наташу к истинному самопожертвованию, к подвигу матери и жены.
Первые дни Наташа пробовала спорить с ним, убеждать. Но потом стала просто отмалчиваться.
Письма от отца и Виктора лежали в кабинете. Виктор был немногословен, но тон его письма был бодрый.
Николай Николаевич тоже писал коротко: он сообщал об эвакуации Марии Михайловны, детей и Катерины в Сибирь. Сам он летает. Часто бывает в Москве. Андрей вместе с ним.
Наташа перечитала письмо отца несколько раз. Ее взволновало известие об отъезде матери. Правда, из газет и рассказов приезжающих москвичей она уже знала о налетах на Москву, но почему-то была уверена, что мать останется с отцом. Очевидно, беспокойство за Верочку и Юрика заставило Марию Михайловну уехать в далекие и незнакомые места.
«Значит, не увижу маму», — огорчилась Наташа.
Она не переставала мечтать о встрече с семьей.
«Зато Сергей будет рад. Теперь он эвакуируется вместе со Степой».
От мысли о предстоящей разлуке с сыном у Наташи защемило сердце, но она постаралась отогнать ее. На заводе и в госпитале это удавалось ей. Но когда возвращалась домой и тихонько подходила к кровати спящего мальчика, мысль о разлуке снова овладевала ею, вызывая чувство тревоги.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Сергей Александрович застал Наташу в кабинете. Она сидела в кресле у письменного стола. Поза жены показалась ему необычной.
— Что-нибудь случилось?
В этот поздний час в квартире было совсем тихо и встревоженный голос Глинского прозвучал неожиданно резко.
Наташа вздрогнула и подняла усталые глаза.
— Ничего не случилось, Сергей. Я задумалась над папиным письмом и не заметила, как ты вошел.
— Что пишет Николай Николаевич? Наташа протянула ему письмо.
Сергей Александрович внимательно прочел его, аккуратно вложил обратно в конверт и тяжело опустился в кресло.
— Положение ужасное! — произнес он сквозь стиснутые зубы.
Наташа недоуменно посмотрела на него.
— Неужели ты ничего не понимаешь? — раздраженно спросил Глинский, — не понимаешь, что это начало конца?
— Какого конца?
— Москву отдадут немцам, а нас загонят за Урал, в Азию, там мы будем влачить жалкое существование полуварваров.
— Ты с ума сошел, Сергей! Что за чепуха!
Наташа никогда так не говорила с мужем. Глинский сразу пришел в себя и с молниеносной быстротой изменил тон:
— Ты меня неправильно поняла. Впрочем, я сам виноват — начинаю заговариваться. Я так измучился, родная! Все время думаю о тебе и о нашем маленьком. Что-то будет с вами? Именно теперь, как никогда раньше, я чувствую ответственность за вас, единственных моих, дорогих и любимых. Умоляю, Наташа, будем вместе это страшное время. Нам нельзя расставаться!
Надо было возражать, спорить. Но Наташа чувствовала огромную усталость. Совсем безразличным тоном она попросила:
— Поговорим потом. Я очень хочу спать.
Наташа ушла. В душевном смятении Сергей Александрович шагал из угла в угол. Потом вытащил из ящика карту и долго изучал ее. Что-то подсчитывал, записывая цифры на листке, вырванном из блокнота.
Очевидно, результат вычисления не порадовал Глинского. Резкими движениями он разорвал исписанный листок на мелкие кусочки и бросил в пепельницу:
— Немцы двигаются с такой быстротой, что не сегодня-завтра здесь будет фронт, — пробормотал он и, безнадежно махнув рукой, ушел в спальню.
Ночью Сергей Александрович несколько раз вставал и, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить Наташу, подходил к окну. Подняв осторожно штору, он подолгу всматривался в темноту. Окно выходило на запад. Глинскому вдруг показалось — в черном безлунном небе вспыхнула и погасла огненная полоса.
Первым его движением было броситься к Наташе, разбудить ее и просить, умолять, требовать… Что… он и сам не знал. Для него ясно было только одно: надо спасаться самим и спасать сына. А как?
С трудом подавив нахлынувший животный страх, Сергей Александрович заставил себя лечь. Он лежал с открытыми глазами и думал:
«Что я могу сделать? Что я должен сделать?»
Утренняя радиопередача принесла тревожные известия. Фашистское наступление развертывалось настолько стремительно, что возникла непосредственная угроза городу.
Сергей Александрович поспешно оделся и уехал на завод. Следом за ним ушла Марфа Игнатьевна со Степой, это были часы ежедневных утренних прогулок в парке. Наташе сегодня предстояло ночное дежурство в госпитале, но сколько она ни старалась заснуть, ей так и не удалось. Беспокойство охватило и ее. Наташа все же заставила себя не торопиться: подогрела чай, закусила, аккуратно убрала все со стола и только тогда вышла на улицу.