Чтение онлайн

Таким сочинительством Семен и пытался заниматься, пока не вернулась упряжка. Достаточно было взглянуть в глаза неандертальца, чтобы понять тщетность творческих потуг – события будут развиваться иначе.

– Нирут-кун три мамонт бей. Хью ходить близко. Смотреть хорошо. Один нирут Хью видеть давно. Помнить. Убивать надо.

– Кого еще надо убивать?! Ты что, знакомого встретил?

– Знакомый – нет. Давно видеть – да. Хью ребенок быть, все помнить.

«Та-ак, похоже, мальчишка "кровника" встретил. Очень кстати!» – подумал Семен и перешел на язык неандертальцев, одновременно настраиваясь на ментальный контакт:

– Знаешь что, парень, говори все по порядку – с самого начала. Ты ведь свою историю мне не рассказывал!

Это была правда, но не потому, что Хью что-то скрывал. Семен умышленно не интересовался, не задавал ему вопросов о прошлом. По его наблюдениям, отношение к детям у неандертальцев было, мягко выражаясь, своеобразным. Тем не менее некая привязанность между детьми и родителями или как минимум между матерью и ребенком, конечно, существовала. По представлениям же Семена, родственная группа Хью погибла от его руки. Только все оказалось сложнее.

Всадники нирут-куны пришли в страну хьюггов как хозяева. И без того голодающие неандертальцы почти сразу оказались отрезанными от основных мест добычи мяса – солонцов, природных ловушек и мест, пригодных для «контактной» охоты на копытных. Попытки воинов-хьюггов оказать сопротивление привели лишь к более быстрому их истреблению. Пришельцы оказались многочисленными, организованными, мобильными и к тому же владели дистанционным оружием. Правда, Семен не без основания заподозрил, что главная беда неандертальцев заключалась в том, что после недавней войны с кроманьонцами они остались без «духовных» лидеров, да и почти без воинов. Те, кто выжил после первых контактов с пришельцами, покидали страну или переходили на скрытный образ жизни. Последнее оказалось возможным благодаря тому, что нирут-куны активно и успешно били мамонтов и бизонов, оставляя после своих охот огромное количество «неутилизированного» мяса. В общем, оставшиеся неандертальцы сделались как бы падаль-щиками и начали даже потихоньку учиться делать долговременные запасы (каким образом, уточнять Семен не стал).

Наверное, такой «симбиоз» двух представителей рода Ното мог бы стать вполне долговременным, но… Но представители двух разумных видов обязательно воспринимают друг друга как «нелюдей», которым не место в Среднем мире. В общем, нирут-куны при любой возможности выслеживали семейные группы местных неандертальцев и истребляли их – из спортивного, вероятно, интереса. Такая участь постигла и «семью» Хью. Мать успела затолкать его в щель под скальным навесом и завалить старыми костями и кусками гниющего мяса. Собаки его не учуяли, а рыться в этих отбросах пришельцы побрезговали. Зато сцену расправы над сородичами мальчишка наблюдал во всех подробностях. В итоге он остался один, но с большим запасом свежего мяса – человеческого. За это мясо он «купил» себе жизнь, когда столкнулся с другой группой неандертальцев, которая покидала страну в поисках новых охотничьих угодий. К тому времени, когда эта группа наткнулась на Семена с Эреком, Хью оказался в ней единственным уцелевшим подростком.

– Ты узнал среди охотников одного из тех, кто побывал тогда в вашем жилище?

– Он был там – я помню.

– Теперь ты хочешь убить его, да? Но почему именно его, а не любого другого нирут-куна? Любого «нелюдя»? Ведь «чужие» недостойны того, чтобы их различали в лицо! Лоуринам и в голову не пришло требовать наказания именно тех, кто убил наших воинов. Чужаки виновны – все вместе и каждый в отдельности, так что бить можно любого. Почему же ты…

– Убить надо не его. Убить страх.

– Страх живет внутри человека, а не снаружи.

– Да. Он живет во мне. С того дня. Чтобы страх умер, должен умереть этот нирут-кун.

– Послушай, Хью! Нам нужны скальпы чужаков – таков обычай. Иначе племя не сможет спокойно жить, воины перестанут уважать сами себя. Когда у меня перестанет болеть нога, мы выследим несколько охотников и прикончим их. Если получится, сделаешь это сам.

– Сделаю… Но страх не умрет. Мне нужен он.

– Странно. По-моему, ты что-то недоговариваешь, а?

– Об этом говорить не могу.

– Тайна?! Секрет?!

– Рассказать не могу…

Хью сидел неподвижно, как это умеют неандертальцы. Глаза широко раскрыты и смотрят куда-то в пространство. Семен заглянул в чужие зрачки лишь на секунду и вдруг поверил: да, есть нечто, о чем рассказать парень действительно не может. Даже если захочет.

– Ладно, – принял решение Семен. – Не говори ничего. Давай молча – глаза в глаза, как со зверем. Только ты должен хотеть передать мне свои воспоминания – как бы рассказать, но молча, как бы пережить еще раз. Сможешь?

Ответ дался Хью с большим усилием:

– Смогу.

– Тогда смотри на меня и вспоминай.

Семен поерзал, устраиваясь поудобней на разгруженной нарте, и начал сеанс – погружение в бездну чужого сознания. О грядущем за ним приступе головной боли он старался пока не думать.

Такого близкого контакта с чужим «человеческим» разумом у него, пожалуй, еще не было…

– Нет! Не надо больше! – усилием воли он выпихнул себя обратно в современную реальность. – Уфф!

Заснеженные склоны распадка, маленькая палатка из оленьей шкуры, крохотное остывшее уже кострище на плоском камне. Рядом в снегу стоит закопченный горшок с остатками пищи. «Хорошо-то как, Господи! И главное, что это – не моя память, что это все было не со мной…»

Руки у Семена тряслись, тело под одеждой покрылось потом. Некоторое время он сидел, тупо глядя перед собой, и пытался подобрать оправдание или аналогию пережитым ощущениям: «Психика обычных людей имеет некоторую защиту. Воспоминания о подобных потрясениях быстро тускнеют, гаснут, отступают на задний план. Что-то совсем уж болезненное загоняется в подсознание или вообще стирается. Но ведь у неандертальцев, кажется, иное строение мозга, иной разум, – нет разделения на объективное и субъективное, что-то не так с подсознанием, если оно вообще у них существует в нашем понимании. Вроде как ни "дальних углов", ни глубоких "карманов" их память не имеет – весь багаж постоянно активен, все как бы на поверхности… Как же они живут в таком аду?!»

Хью все так же сидел напротив, длинное темное лицо его ничего не выражало. Семен смотрел на него и, постепенно успокаиваясь, пытался рассуждать трезво: «Что мы имеем по существу? Из, так сказать, фактуры? Пребывая в подростковом возрасте, парень пережил тяжелый стресс. Это не просто гибель родных, а хуже. Когда чужаки нашли их логово, Хью оказался свидетелем изощренной казни близких. Мало того, его самого обнаружили в щели между сводом и полом – маскировка из тухлятины и экскрементов не помогла. А вот вытаскивать его не стали – глумились, предлагали вылезти самому. Именно так, по представлениям Хью, и следовало поступить – вылезти и умереть вместе со всеми. Но он не смог – ему было слишком страшно. И его оставили в живых. Скорее всего, враги сочли его малышом и не захотели из-за него пачкаться – все равно умрет. Он же воспринял это как признание своей беспредельной трусости и беспомощности. Впрочем, описать "человеческими" терминами то, как он это воспринял, можно лишь весьма и весьма приблизительно. Ситуация усугубилась еще и тем, что все это случилось с парнем на переходном рубеже жизни, когда неандертальский подросток начинает стремительно превращаться в мужчину, причем и морально, и физически. За полтора прошедших года он, по сути, стал уже взрослым воином, но пережитый ужас в нем сидит и никуда не девается. Похоже, это тот самый клин, который лишь клином и можно выбить. И клин этот не абстрактен, а вполне конкретен – воин-чужак, который орудовал тогда под скальным навесом. Что он там творил, лучше не пересказывать, но, похоже, Хью на нем "зациклился", и его вполне можно понять.