Клан
Шрифт:
— Теперь ты будешь королем, — повернулся к Эдварду священник. — И на тебе теперь долг передо мной за этот престол. Ты должен отнять у русских Неву, приневские земли и все острова на реке и рядом с ней. Силой этого теперь не сделать. Поэтому мирись с Русью, кланяйся ей, целуй ей пятки, но убеди русских в своей дружбе. Там, где нельзя добиться своего силой, то же можно сделать предательством. И не вздумай обмануть меня. Я не уйду навсегда. Пройдет несколько лет, и я вернусь спросить долг. Помни об этом…
Последние слова прозвучали уже из пустоты — Изекиль исчез.
— Отец, — склонился над стариком Эдвард. — Отец…
На теле короля не имелось никаких ран, никаких пятен, свидетельствующих об отравлении, никакой крови. Король Густав тихо и мирно ушел в небытие. Его место отныне принадлежало королю Эдварду.
После заключения мира новым правителем Швеция стала самым честным и последовательным союзником Руси. Страна отлавливала пиратов, мешавших русским рыбакам и торговым ладьям на Балтике, и отправляла их головы в Москву; после начала Ливонской войны решительно сражалась на стороне Ивана Грозного; в Смутное время билась плечом к плечу с русскими против поляков, обороняя своими ратями Псков, Новгород, Орешек. А после наступления мира — ушла, оставив истинным хозяевам богатые города, а себе за службу тихонько прибрала только несколько никчемных болотин, окружающих Неву да острова, что находились на этой полноводной, но бесполезной для торговых кораблей реке…
Глава пятая
Земляной вал крепости возвышался над сухим, поросшим травой рвом сажени на три. Гребень охраняли две сотни высоких, чуть не в косую сажень ростом, бугаев с толстыми оглоблями в руках. Командовал ими худосочный, наголо бритый воевода в платье иноземного покроя — видать, один из голландских или английских наемников, которых хватало на Руси и в армии, и в домах боярских.
— То-овсь! — крикнул предводитель, и молодцы опустили оглобли.
— А-а-а! — Из-за ближних кустов выскочили и ринулись на крепость сотен пять таких же молодых ребят с оглоблями, но только в повернутых задом наперед шапках.
— Стоять насмерть! — приказал командир и вскинул перед собой, словно шпажный клинок, ореховую трость.
До нападающих оставалось двести саженей, сто, пятьдесят — когда вдруг меж защитниками выдвинулись три пушечных ствола и тут же плюнули дымом: «бабах!» Первые ряды врага снесло напрочь, среди тех, кто шел далее, тоже опрокинулось полтора десятка человек. Остальные, побросав оглобли, пустились наутек, пригибаясь и закрывая головы руками.
— Вперед, гренадеры! — скомандовал иноземец, посылая подчиненных в контратаку, но удар пришелся в пустое место: все враги уже разбежались.
— А, как я их, герр Берц? — От пушечного наряда отделился рослый, наголову выше даже самых высоких «гренадеров», мальчишка с крохотной головой. На плечах его болталась овчинная душегрейка, ноги обтягивали плотные шерстяные штаны, светлые кудри трепались на ветру. — Разом всех шарахнул!
— Да, мой господин, — почтительно поклонился иноземец, — удар был нанесен в самый… гроссшлисс… ключевой момент, ваше величество.
— Нет, герр Берц, здесь я всего лишь господин бомбардир.
— Да, мой господин, — согласился наемник. — Но позволю себе спросить, что будет с этими несчастными… — Он красноречиво обвел рукой поле боя, усеянное бездыханными телами и стонущими ранеными.
— Ничто, — отмахнулся царевич. — Я же по ним не щебнем, я репой пареной палил. Может, и зашибло кого али покалечило слегка, но до смерти побить не могло. Пойдем во дворец, победу станем праздновать, добычу делить…
— То дело доброе, — моментально согласился иноземец. — Гренадеры, назад! Закрепить позицию. Всем отдыхать, петь песни и веселиться!
Дворцом царевич называл рубленную в два жилья избу, украшенную парусиновым навесом перед дверьми и трехцветным знаменем на коротком флагштоке. «Победителей» встретил маленький оркестр из трех дудочников и двух гусляров, игравший что-то неразборчивое, но очень громкое.
— Слава Петру Великому, победителю басурман! — В одиночестве сидевший за столом в обширной горнице старичок в шубе и домашних тапочках поднялся с укрытой ковром скамьи, радостно раскинул руки.
— Сегодня сеча прошла славно, князь, — сообщил ему мальчишка, усаживаясь в красный угол. — Залпа пушечного Меньшой не ожидал, спугался насмерть. Бежали все, аж догнать ради полона никого не смогли.
— Да, отважен ты, отважен, царевич… — Старичок пьяно всхлипнул, утер слезу. — Как вижу тебя, так сразу батюшку твово вспоминаю, Алексей Михайловича. Вот бы порадовался за сыночка свово, за Петечку…
— А, ступай прочь, Салтыков, — отпихнул князя мальчишка. — Несешь не знамо что. А чего нас мало так за столом, герр Берц?
— Так бежали все, ваше величество. И Меньшой ваш, и дворяне его, что османами командовали. Кому же охота под картечь лезть? От не пришел покамест никто.
— Так, пареная репа же там?
— А на стволе сего не написано, мой господин, — пожал плечами иноземец и деловито уселся напротив царевича. — Опять же, мыслю, с полусотни саженей и репа бьет не слабо. Голову, может, и не снесет, но дух вышибет крепко. Может, кто из дворян под выстрел-то и попал. Они люди отважные, в первых рядах завсегда идут. Ну, мой господин, за вашу прекрасную победу!
Наемник наполнил свой бокал, поднял по направлению к царевичу, тут же выпил, подтянул к себе запеченного на вертеле зайца и принялся отрывать заднюю ногу.
— Нехорошо вдвоем сидеть, герр Берц, — покачал Петр, осушив кубок. — Послать кого-нибудь за ними надобноть…
Иноземец деловито обгладывал кость, словно не слышал ни единого слова. Царевич, что-то про себя недовольно буркнув, поднялся, вышел в людскую:
— Алексашка? Степка? Лука? Есть здесь кто-нибудь?