Чтение онлайн

Но ни стройки, ни ледяные дожди не смогли оттянуть приход весны, она явилась в свой час во всей своей античной красе, убралась розовой крупой цветущих персиков под сетчатой пеленой ливней. Сирень расставила свечи на моем пути, трава и крапива источают насыщенный зеленый свет, в дымке тополей под серым небом завод Маршесу белеет мраморной руиной, его длинные трубы запускают высоко-высоко холопья серебристых облаков. На этом большом современном заводе рабочих немного, по большей части китайцы, они ютятся поблизости в легких хижинах, напоминающих ярмарочные балаганы и разительно контрастирующих со строгими линиями заводских построек. В скором времени этих людей заменят усовершенствованные машины, а пока они час за часом выполняют свою унылую работу; впрочем, чужой труд всегда кажется тяжким и скучным. Требуемые от них беспрестанные быстрые механические движения, возможно, единственное, на что они способны и что позволяет им существовать. Печально лишь то, что их произвели на свет.

Застигнутый однажды дождем, я спрятался под навесом крыши возле дома, расположенного на краю оврага, превращенного жителями деревни в мусорную свалку. Выйдя из укрытия, я заметил человека в лохмотьях и, несмотря на дождь, словно пропитанного пылью; в своих стоптанных башмаках он с обезьяньей цепкостью лазил по склону оврага. Он рыскал глазами по грудам хлама, мгновенно распознавая и отбрасывая в сторону то, что попадалось ненужного, а потом вдруг, отыскав какую-нибудь железяку, хватал ее с боязливой жадностью и, точно сокровище, прятал в карман.

— Там, поди, и в самом деле немало сокровищ, — сказал я Клер, описывая виденную мною картину.

— Это был Илула, — ответила она.

— Для него все люди богачи. Существуют различные степени бедности. То, что мы зовем нищетой, показалось бы несказанной роскошью нашим предкам-кочевникам. Дороги, города, покой полей, хлеб — все это чудо.

— Бедность в наше время сделалась мучительной, — сказала Клер. — Она куда страшнее, чем прежде. Бедный человек теперь не может жить по своему усмотрению — этим наше время и дурно. Привкус горечи ощущается во всем…

— Бедность сохраняет свои достоинства. Есть радости и чувства, доступные только беднякам… Ты не согласна?

— Согласна. Я считаю, что человек не может быть счастлив, если он никогда ни в чем не нуждался. Если я чему-то радуюсь сейчас, то в этом есть и заслуга моего прошлого; это очень сложное чувство, слагающееся из всего, что я когда-либо испытывала в жизни, включая и боль.

— Однако слишком долгие страдания не приводят ни к чему хорошему… Мне доводилось видеть в горных деревнях существа до такой степени задавленные горем, что у них не осталось и души. В других местах, в Сентонже, например, крестьяне весьма благородны. Дело в том, что они живут в хорошем климате, на плодородной земле, и сама окружающая природа возвышает их. Духовные ценности открываются человеку только тогда, когда он предварительно сформирован благоприятной средой.

— Ты полагаешь, что богатство делает человека лучше?

— Ничуть. Богатство отупляет даже вернее, чем нищета, если только нет к нему многолетней привычки. В свое время этот яд не разливался за пределы нескольких семей, у которых выработался к нему иммунитет, — такой уклад не лишен смысла. Ты спрашивала меня, что я пишу уже целый год? Я сочинял небольшой опус как раз по этим вопросам… Я оставил свой труд из-за его безысходности. Я дам тебе рукопись, так по крайней мере у меня будет хоть один читатель. Первый раз я прервал работу, когда столкнулся с вопросом: в чем главное достоинство человека. Мы чувствуем это, но сформулировать трудно. В таланте? Да, но не только в нем. В уме? И это не совсем верно. И не только в культуре, или душе, или принципах и порывах… Оно складывается из бесчисленного множества нерасчленимых элементов. Сдается мне, что наша цивилизация не делает человека лучше, хотя в этом и заключается истинная цель развития общества… Я воспрял духом после того как пришел к выводу, что ниже определенного материального уровня нет ни ценностей, ни даже людей. Довести до подобающего уровня как можно больше людей — вот роль…

— Ты полагаешь, что масса обладает большим духовным потенциалом, нежели отдельная личность?

— У нас всегда существовала элита, избранный круг баловней судьбы, необходимый в иные периоды, однако быстро приходящий в упадок. Возможно другое. Более высокий уровень массы создает благоприятные условия для возвышения личности. Я не верю, что подлинно великая личность может появиться, скажем, у полинезийцев.

— Возможно ли возвысить массу исключительно материальными средствами?

— Как я уже говорил, для духовного роста требуются определенные материальные условия. Не существует ничего сугубо материального. Пути духа не пролегают в пустоте. Важно, чтобы ум бодрствовал и не терял пытливости. Все, созданное в нашей земной жизни — плод человеческого духа.

— Напрасно ты не дописал свою книгу…

— Я очень скоро натолкнулся на новое препятствие. Техника, или, как мы говорим, машина — мы не умеем ею управлять. Она противостоит всем прочим силам, противостоит вере, с которой мы не желаем расставаться, она не вмещается в священные рамки наций и других старых принципов. Европа породила цивилизацию и мораль, противоположные собственной религии. Противоречия материального толка непримиримы. В столкновении жизненных сил погибнут многие ценности… Я остановился перед видением потопа… Ну а если я ошибаюсь, то тем более мне лучше молчать!..

Я отошел от Клер и продолжил в полголоса:

— Мне безразличен завтрашний день… Что случится с людьми будущего? Да они и сами этого не узнают из-за недостатка памяти и ориентиров; мы не видим пути, которым следуем.

Наступило молчание. Спустя несколько секунд я заговорил торжественно, потупив от волнения глаза:

— Человеку дано только настоящее, только этот конкретный час, похожий на все другие и несравнимый с ними, таинственный, прекрасный и несовершенный… Да, да, вот этот самый час. Мы получили все, чего могли желать, дальше — край света, конец времени… Больше нам нечего ждать на земле… Это чудовищно!

— Этот самый час не кажется мне таким уж непроглядным… Он стоит того, чтоб его прожить. Я бы только желала, чтоб такой же час был у всех. И чтоб люди умели его ценить… Ты в том числе… Нам нужно научиться забывать… Излечиться от всего, что порождается страданием: от чрезмерных желаний, ложного величия, лишних слов… Сделаться скромнее…

— Этот час устраивает тебя? Ты всем довольна? Так ли это? — Я резко обернулся к Клер, и мой взгляд, по-видимому, напугал ее.

— Разумеется… У нас есть, в общем-то, все, чего можно желать… Отчего же мне чувствовать себя неудовлетворенной?

Я продолжал смотреть на нее. Она сидела на диване, а тут вдруг, словно бы желая избежать моего взгляда, поджала ноги и легла.

— И ты ничего не желаешь? — настойчиво переспросил я.

— Не знаю… Мы всегда о чем-то думаем, чего-то ждем, но это как бы часть того, что мы имеем… Ты задаешь слишком сложные вопросы…

Я подошел к окну, уперся лбом в стекло и продолжил, глядя на молодую и блестящую от дождя зелень:

— Меня удручают даже не нищета, болезни, войны и непосильный труд… Все эти пороки исчезнут, я уверен, не пройдет и десяти тысяч лет. Но когда я смотрю на миленький домик садовника под кронами, у меня сжимается сердце… В один прекрасные день, говорю я себе, каждый сможет получить по такому вот домику, а заодно и сносных соседей, и досуг, и книги, и разумные законы. Тогда-то и произойдет самое страшное: наша миссия будет исчерпана. Это максимум, что можно сделать для людей. По крайней мере для известной нам разновидности…