Чтение онлайн

Дюкина продолжала свои признания, Зарубина, оторопь которой уступила место тайному злорадству, переводила, то и дело удивленно вскидывая ресницы и растягивая рот в полуидиотской улыбке, а я поняла, что Коля что-то орет мне в трубку.

— Да, да, — пробормотала я, — я все вижу.

— Господи, — верещал Лапидус, — прям как на Западе. Что же это такое творится?

— А я откуда знаю? — отмахнулась я, тупо глядя в экран.

— То есть как это не знаешь?! Ты же детектив, объясни мне, такое вообще бывает… то есть, я хотел сказать, в твоей практике такое было хоть раз? — возопил Коля, но я уже отключила связь.

В моей практике, честно говоря, еще и не такое бывало! Набрав номер Степана Федоровича, я принялась ждать. Дюкин ответил не сразу. Я насчитала семнадцать гудков, прежде чем он взял трубку.

— Это Иванова, — проговорила я, не давая волю волнению, — здесь по нашему делу открылись кое-какие обстоятельства, думаю, что вы больше не нуждаетесь в моих услугах. Так что я считаю наши отношения завершенными. Будете ли вы настаивать, чтобы я вернула вам аванс?

— Вздор, — возмущенно рыкнул Степан Федорович, — Вероника на это не способна. Продолжайте работать.

— Простите, — я едва сдерживала раздражение, — но это по меньшей мере глупо.

— Я удваиваю ваш гонорар, — твердо произнес Дюкин-старший.

Эти слова приятно согрели мне душу, но я решила расставить все по местам.

— Хорошо, — сказала я размеренным голосом, — я буду заниматься поисками убийцы вашего сына, но вы должны дать мне письменное подтверждение, что я получу свои деньги даже в том случае, если будет установлено, что убийцей является его жена.

— Приезжайте, я все приготовлю.

Я снова уставилась в экран, на котором лицо Дюкиной, перекошенное от неистовой ненависти и горечи, дергалось, точно его что-то раздирало изнутри.

— И вот я приехала домой… — она надрывно всхлипнула, — и только тогда поняла, что произошло… Нет, не поняла, — судорожно поправила она себя, — просто мне стало невыносимо тоскливо. Я подумала, что Альберт уже никогда не приедет с дачи, никогда не сядет в свое любимое кресло…

При этой истерической реплике я вдруг представила себе те неудобные кресла из белой кожи с поблескивающими закругленными подлокотниками, на одном из которых я имела несчастье сидеть, и с иронией подумала: какое из этих белых чудищ было «любимым» креслом Альберта Степановича? Или в доме имелись другие, более комфортабельные?

— Я не хотела этого, видит бог, не хотела, — скулила Вероника, — все произошло, как во сне. Я любила своего мужа, я не желала ему зла… Но он… — губы ее задрожали пуще прежнего, — он прези… — она разрыдалась.

И в ту же минуту на экране появилась заставка. Друг за другом поплыли открыточные виды Тарасова: набережная, консерватория, проспект, здание горадминистрации, площадь Революции.

Я нажала на пульт и пошла в прихожую. Я представляла, какое смятение царит на студии. Может, Дюкина рассказала бы еще много интересных вещей, но ее «выключили».

Проделав с замками все необходимые манипуляции, я очутилась на улице. Сев в свою «девятку», прямиком отправилась к моему заказчику.

Честно говоря, ситуация была не из самых ясных, даже если учесть признание Дюкиной. Тем не менее два звена одной цепи: факт любовной связи Дюкина с сурдопереводчицей и его убийство, совершенное Вероникой, казалось, следовали друг за другом. Вполне возможно, что, отправившись на дачу и застукав там мужа с Зарубиной, она выстрелила в Альберта, движимая ревностью и ненавистью. Так что же это получается? Убийство на любовной почве?

Но Дюкин-старший упорно отказывался верить тому, что Вероника могла убить мужа. Это упорство еще, конечно, не означает, что он прав и Дюкина ни при чем. Но для того, чтобы приняться за расследование этого дела, я тоже должна опираться на веру в невиновность последней. А этой веры как раз у меня и не было. Нет, я знаю, что порой, признаваясь в чем-то страшном и постыдном, люди хотят лишь привлечь к себе внимание, что на самом деле они не совершили и десятой доли того, в чем признаются. Всякое бывает, но с Дюкиной…

Могла ли я допустить, что Вероника, не имея никакого отношения к убийству мужа, но признавшись в этом убийстве, хотела лишь выказать себя великой во зле, потому что быть великой в добре было ей не по силам? И поэтому затеяла весь этот спектакль с признанием? В любом случае, я должна с ней поговорить и как можно скорее.

Степан Федорович принял меня в своей мрачной квартире, облаченный в темно-синий костюм. Он был сосредоточен и немного раздражен.

— Я думаю, вы тоже не верите в этот бред, — безапелляционно заявил он, едва я заняла массивное кресло с изумрудной обивкой, — иначе вас бы здесь не было.

Он прошил меня «кинжальным» взглядом, точно сомневался в моей порядочности. Я выказала полную невозмутимость, сделав максимальное усилие, чтобы он не заметил моего душевного колебания.

— Я плачу вам четыреста долларов в день, а вы доказываете, что Вероника не имеет никакого отношения к этому грязному делу.

Он снова смерил меня быстрым, пронизывающим взором и, криво усмехнувшись, открыл бумажник, который держал в руках. Пока он отсчитывал купюры, я соображала, стоит ли ему говорить об измене его сына с Зарубиной или лучше воздержаться. Наконец я решила ничего ему не говорить. Успеется еще. Меланхоличным жестом я опустила доллары в карман и посмотрела на Дюкина ясным, как слеза ребенка, взглядом.

— Степан Федорович, — я хотела полностью оградить себя от возможных недоразумений, которые могли возникнуть впоследствии, в связи с моим согласием продолжать начатое дело, — я должна уточнить вашу формулировку.

— Ну, — он недовольно посмотрел на меня.

— Вы платите мне четыреста долларов в сутки за то, что я найду убийцу вашего сына. Прошу вас учесть, — твердо произнесла я, — что им может оказаться и ваша невестка. Это вы должны подтвердить письменно.

— Хорошо, — поморщился он, — пусть будет так.