Клинки
Шрифт:
В Андоге Пожарский расслабился, целыми днями попивая пиво в компании Славуты и Омута. Роксалан с уцелевшими земляками Пристенем и Проном после устроенного в честь возвращения пира, отправился домой, в Чикмас, четверка венедов, взяв у дружинников коней, умчались на восток с печальной вестью о смерти Бограда. Ушли восвояси и Похил с Озаричем, простившись со всеми до следующей весны. Тарус проводил Анчу с его длинноухими спутниками, взяв с того крепкое слово прекратить войну с дулебами и отпустить с миром всех людей-невольников, а весной приходить с посольством, чтоб тоже не остаться в стороне от секретов Девяти Книг. Весть о Книгах расползалась по всему краю, десятки людей стекались в Андогу отовсюду, и Тарус засадил писцов копировать записи, мечтая, что скоро свои Книги будут в каждом селении. Он подолгу толковал с пришлыми чародеями, и возился с так и не пришедшим в память Яром.
Омут в Рыдоги не пошел – там стало совсем безлюдно, нечисть хозяйничала в пустых хуторах и сунуться туда не решались даже самые отчаянные смельчаки. Но на весну Тарус наметил визит на болота, и ничуть не сомневался, что изгонит нечистых из Рыдог.
Боромир быстро поправился и вертелся, как белка в колесе – весь в делах. Поэтому Пожарский, Славута и Омут-Молчун часто оставались предоставленными самим себе. Первое время к ним приставали с просьбами рассказать о походе, особенно ребятишки, но друзья отшучивались и отправляли всех к Тарусу.
Как-то вечером они сидели на ступенях крыльца перед теремом Боромира, прихлебывали пиво и глядели на закат. Закат был багровый, точно в Иллурии, и мысли невольно возвращались к пережитому. Белую фигуру, неслышно выскользнувшую из-за угла, заметили не сразу.
– Что пригорюнились, храбры? – прозвучал негромкий голос.
Пожарский вскинул голову – перед крыльцом стоял Базун, такой же, как видели его у Танкарского Оракула.
– Устали, не иначе?
– Базун! – воскликнул Славута. – Ты где пропадал? Мы уже давным-давно вернулись. И не порожними: все девять Книг добыли! Тарус от них ни на шаг не отходит…
– Знаю, – усмехнулся старец и, опираясь на посох, присел на нижнюю ступеньку. – Все знаю. Молодцы, ничего не скажешь. Вы еще сами не подозреваете, как изменится жизнь нашего края всего-то через лет пять-семь. Но – всему свой час. Мне нечего больше желать, вы исполнили предначертанное. Я и пришел потому, что больше мы никогда не увидимся. По крайней мере, вы не увидите нынешнего меня.
– Как так? – не понял Славута. Говорил в основном он, из Омута, как обычно, слова не вытянешь, а Пожарский последнее время ходил смутный и тоже чаще отмалчивался.
– Вы не задумывались – зачем я вам помогаю? – спросил Базун, погладив длинную бороду. – А?
– Ну… – протянул дрегович и вдруг сообразил, что сказать ему нечего. – Не знаем, – наконец с облегчением выдохнул он.
– То-то и оно, – ответил Базун и величаво поднялся. – Это дело давно минувших лет. Мудрые предрекли, что с возвращением в мир Девяти Книг вернется и старый Базун, но в новом обличье. Так что и от меня вам большое спасибо. Прощайте. Ваши имена войдут в легенды.
Старик в белом беззвучно зашел за угол. Когда Славута глянул туда, никого, конечно же, он не увидел.
– Слыхали? – вздохнул Славута чуть погодя. – В легенды, говорит…
– М-да! – только и оставалось протяжно вздохнуть Пожарскому. – Надо будет Тарусу поведать…
И он отхлебнул пива.
А еще через две недели на осенней ярмарке Пожарский встретил трех селян из Тялшина, из селения Пожар, где он обычно зимовал, если бывал не в походе. Собственно, потому его так и звали – Пожарский.
– Эй! Вишена! Пожарский! – окликнули его, и он, конечно же подошел. У ладной телеги грелись крепеньким Выр, Рудошан и третий селянин, имени которого Пожарский не помнил. Продавали они шкурки, потому как все трое промышляли охотой.
– Здорово, земляки, – улыбнулся Пожарский. – Только я теперь не Вишена, а Хокан.
– Как так? – несказанно удивились все трое.
– А, – махнул рукой Пожарский. – Больно долго рассказывать…
– Хильнешь с нами? Под оленину? – спросил Выр, показывая полупустой булькающий мех.
– Отчего же? – снова улыбнулся Пожарский и с удовольствием хильнул из чаши-долбленки. Питье согревало и было удивительно хорошо стоять тут, среди радостных людей и глядеть как молодежь, показывая удаль, карабкается на ярмарочный столб за поставой, и даже кое-кто постарше, желая тряхнуть стариной, сбрасывает куртку и лезет вверх под дружный хохот и шуточки окружающих.
– Зимовать придешь сей год? – расспрашивал Выр, который Пожарского знал лучше остальных.
– Думаю, – кивнул тот. – Куда ж мне? После ярмарки, наверное, и двину.
– А давай с нами? – предложил Выр. – В Черном сейчас неспокойно, особенно на болоте.
– Можно, – согласился Пожарский, подумав, что в Черном всегда было неспокойно. – Только я не один буду, со Славутой-дреговичем и Омутом-Молчуном.
– Ну и ладно, – обрадовался Выр, предвкушая долгие зимние вечера в теплой горнице и увлекательные рассказы о далеких странствиях под доброе пиво. – Тогда я наших предупрежу!
– Да! – вмешался вдруг Рудошан. – Вот за что еще хильнуть надобно: ты ж дядькой стал, Пожарский!
– Правда? – обрадовался тот. – Что, сестра родила? Кого?
– Парня! Богатырь, прямо…
Выр наполнил долбленку. Пожарский выпил.
– Эх, крепка, зараза! Как назвали-то?
– Назвали? Базуном… – ответил Выр и поднес к губам чашу.
Пожарский замер, словно громом пораженный. Он почувствовал, что должен немедленно поделиться услышанным хоть с кем-нибудь из друзей, потому что знал: таких совпадений не бывает.
Мимо как раз проходили Боромир с Тарусом в окружении нескольких дружинников, и Пожарский громко окликнул их.
На Андогу опускалась осень, пора сна, но ведь пройдет совсем немного времени, и придет весна, пора перемен.
Базун сказал – больших перемен.
ЭПИЛОГ
Тень вернулась за ларцом в разгар трескучих февральских морозов. Над Андогой вились дымки из печных труб. Ночь простерла звездные крылья, серебрился снег, как рыбья чешуя. Селение спало, лишь в большой гридне боромирова терема одиноко светила лучина. Тарус-чародей читал одну из девяти Книг. Точнее, копию, настоящие Книги лежали в ларце, а ларец – в тайнике, здесь же, в гридне.