Чтение онлайн

Этой сбивчивой и нелогичной защитной речью и была решена судьба барона фон Гиллера.

— Благодарите своих тевтонских богов, — сказал ему Новиков, когда они вернулись в каюту. — Основания у них были, чтобы вздернуть вас на рее, барон!

— Не радуйтесь: если бы они решили меня вздернуть, то и вы составили бы мне компанию.

Новиков пожал плечами и спросил устало:

— Почему я до сих пор терплю ваше общество?

— Мы родственные души, лейтенант. Да! Только вы немножко хлюпик. — Последнюю фразу он произнес по-русски и захохотал.

Длинное лицо Новикова с запавшими щеками вытянулось еще больше, он с неприязнью смотрел на хохочущего циника и думал, почему он, русский офицер, честный до недавнего времени, с безупречной репутацией, терпит этого человека, и не только терпит, а помогает ему в таком черном деле, увяз в нем и не находит выхода? «Пусть у меня благородные побуждения, но, как говорит отец Исидор, „злом не сотворишь добро“, хотя ведь наказывают же преступников и даже детей с целью исправить их. И все-таки, если говорить без обиняков, весь наш замысел благодаря причастности к делу Гиллера принял подлое направление».

— Именно подлое! — сказал по-русски Новиков и с ненавистью посмотрел на своего сообщника.

Барон внезапно оборвал смех.

— Извините, дорогой друг, за неуместное веселье. Сказывается нервный спад после пережитых минут. Действительно, мне грозила петля. И вот все позади! Я догадываюсь о ваших мыслях. Вы не правы, я лучше, чем иногда кажусь. Давайте забудем обо всем, что произошло. Отдадимся на волю судьбы и ее всегдашнего спутника — случая.

Близился восход солнца. В иллюминаторы матросского кубрика, открытые с наветренного, борта, вливались прохладный пропитанный запахами моря воздух и свет еще дремлющего океана. Во впадинах между волнами от густого синего, почти черного цвета гребни отливали перламутром, отражая цвет еще еле теплящейся зари. Дневальный ходил между рядами подвесных коек и с нетерпением ждал, когда пробьют склянки и он заорет ликующим голосом: «Падые-о-ом!» А пока, чтобы не вздремнуть за рундуком у трапа, он ходит между покачивающихся коек и отгоняет сон думами о доме, о дружках, что спят, разметавшись на пробковых матрацах, свесив вниз руки, стонут во сне.

Дневалил Роман Трушин. К морю он относился с недоверием, побаивался его, но человек он не робкого десятка и свои сомнения насчет моря прятал в себе. Любил он больше всего на свете степи, где родился в цыганском таборе, кочевал по неоглядным далям Таврии. В юности его потянуло в город, и он ушел. Все родные его перемерли от какой-то непонятной болезни, остался он да еще несколько цыган, приставших к другим таборам. А он подался в Одессу. Несколько лет лудил котлы, чинил примуса, потом поступил на завод. На призывной комиссии попросился «поближе к лошадям», но воинский начальник — толстый веселый человек — захохотал и сказал:

— Дурак, зачем тебе возиться с обозными клячами. Иди на флот. Во флоте ни одного цыгана нет. Еще до адмирала дослужишься. Пишите на флот!..

И стал Роман Трушин моряком. Парусный корабль Трушин полюбил. Что-то в нем было необузданное, буйное, он напоминал степного скакуна, летевшего напропалую через овраги и холмы с развевающейся гривой. Дух захватывало у Романа, когда он висел на рее над кипящей водой и, стиснув зубы, убирал, ставил паруса, брал рифы. Иногда, качаясь на рее, он пел дикие цыганские песни под аккомпанемент ветра, свистящего в снастях.

Плавать Роман не умел.

…Море пылало, впитывая цвет неба и зари. В кубрике стало совсем светло. Трушин выключил лампочку над трапом, прислушался к торопливым шагам боцманов на палубе. И вот в утренней тишине разлился медный звон рынды. Трушин сверкнул зубами и гаркнул во всю мочь: «Паадые-ом, соколики!» И только что мирно спавшая сотня людей слетела с коек, одевалась, сворачивала койки, переговариваясь глухими спросонья голосами.

— Ух и рявкаешь ты, Ромка, будто цыганским кнутом хлещешь, — сказал Зуйков, сворачивая койку в тугой цилиндр. — Прямо звон в ушах.

— Люблю голос показать, да здесь негде, разве на баке за песней да в шторм на рее. Быстро, моряки, быстро коечки в колбаску, без складочек! — гаркнул он и стал помогать Лешке Головину свертывать жесткую койку.

— Спасибо, я сам!

— Сам с усам. На, да живо на палубу! Охота последнему быть?

Большое помещение сразу стало казаться нежилым, и в него ворвались гулкие голоса волн и ветра.

На палубе шла ежедневная утренняя приборка.

Закатав штаны до колен, босые шеренги матросов терли торцами и без того белоснежную палубу, двое со шлангами смывали песок и мыльную пену, а за ними еще одна шеренга лопатила, выжимала досуха воду с поверхности палубного настила. Драили каждую медяшку так, чтобы она горела, как золотая. Словом, в разгаре та «кромешная» приборка, какая бывает только на военных кораблях. На «Орионе» сохранились еще традиции старого парусного флота, когда пятно на палубе или зеленый налет на медном поручне вгоняли в тоску боцманов и считались подлинным позором.

Запели боцманские дудки: «Становись!» Матросы в две шеренги выстроились на шканцах. На мостике появились офицеры в белоснежной форме, сверкало золото на рукавах и потопах. Вахтоппын начальник отдал рапорт командиру:

— На корабле все обстоит благополучно, личный состав в полном наличии, в госпитале — один человек, скорость клипера двенадцать с половиной узлов. За истекшие сутки пройдено двести шестьдесят миль.

Новый день на «Орионе» начался.

Вахтенные коротают время у своих мачт, впередсмотрящие не спускают глаз с ослепительной дали. Океан плавится на солнце, вспыхивают гребни волн. Ветер свежий, ровный. «Орион» несет все свои паруса. Поставлены даже лисель-спирты, вынесенные на тонких «деревьях», принайтованных к концам рей. Свежий, ровный ветер звенит в тугой парусине и в снастях. Белокрылый клипер легко скользит по синей воде, словно берет разбег перед взлетом, и кажется, стоит ему сделать еще небольшое усилие, и он оторвется от поверхности океана.

Старший офицер с главным боцманом обошли весь корабль. Везде образцовый порядок, старший офицер доволен, но не выражает своих чувств: так и должно быть на приличном военном корабле.

На юте матросы заняты такелажными работами. С ними Гарри Смит. Совсем недавно английский матрос считал себя хорошим такелажником, но, попав на клипер, с удивлением обнаружил, что отстает по всем статьям от русских моряков. В паре с матросом Чирковым он плетет мат. Гарри Смит вспотел от напряжения и задетого самолюбия. Чирков, ободряюще подмигивая и добродушно улыбаясь, все время его поправляет, стараясь передать очень хитрый и новый для Гарри способ плетения.