Чтение онлайн

— Сколько урана нужно перевезти? — спросил банкир.

Они уставились на него в удивлении, думая, что он знает.

— Четыреста килограммов. Мы приобрели его около шести месяцев назад в Америке.

— Не природный уран?

— Металл, — поправил фон Галбан. — Это относительно новый процесс — производство высокоплотной формы, что означает, что нейтроны перемещаются по меньшей траектории.

— А они перемещаются?

— По цепной реакции, — Жолио смотрел на фон Галбана, а не на банкира. — Тебе понадобится еще один грузовик. Альер достанет.

— Конечно, — банкир взял свой портфель и вынул оттуда конверт. — Министр согласился, чтобы вы отвезли этот опасный металл один, герр фон Галбан, потому что на этом настоял le prefesseur [81] Жолио-Кюри. Но мы оставляем за собой право, vous-voyez [82] , руководить вашими перемещениями. Прочитайте то, что находится внутри конверта, и затем сожгите его. Никто, кроме вас, не должен видеть этих инструкций.

Фон Галбан пристукнул каблуками и кивнул головой — на манер австрийского аристократа — и слишком поздно понял, что он вполне мог крикнуть «Хайль, Гитлер!».

— Ганс, — сказал Жолио несколько минут спустя, когда фон Галбан уже собирался уходить: собрать вещи, поцеловать жену на прощание, прочитать и сжечь министерское письмо, — неважно, что говорят люди Дотри, у тебя только одна миссия. Спрячь его где-нибудь в безопасном месте, где никто не сможет его украсть и он никому не сможет навредить. И не говори мне, где он, пока война не закончится.

Жолио засиделся в лаборатории до темноты, боясь, что когда он выйдет из Коллеж де Франс, его ноги сами понесут его сквозь сумрак в отель «Крийон». Он не хотел искать Нелл и услышать ее отказ, он не хотел узнать, что ее там уже нет.

Он взял табуретку и установил ее в дверном проеме комнаты, в которой находился его циклотрон — огромная машина, первая в Восточной Европе, От своих друзей из Германии он знал, что нацистское правительство хотело достать такой. Они вторглись во Францию, чтобы заполучить его. Он генерировал потоки дейтронов мощностью до семи мегаэлектронвольт — мощность, которую превышала только машина из Беркли, где Лоуренс изобрел циклотрон. Ученый по фамилии Пакстон — коллега Лоуренса — приезжал во Францию, чтобы помочь Жолио соорудить излучатель. Магнит был изготовлен в Швейцарии на заводе «Оерликон». Это была выдающаяся машина, достойная нобелевского лауреата и его жены. Жолио ненавидел мысль о том, что его разберут на части и отправят куда-нибудь в Далем или Берлин.

— И какую проблему ты решал, гуляя всю ночь? — вдруг раздался голос за его спиной.

Он обернулся, увидел ее бледное лицо, расплывчатое в приглушенном свете: тяжелую копну ее черных волос, ее немигающий взгляд. Во время эксперимента Ирен могла смотреть, не моргая, очень долго: его жена могла убедить в существовании любой природной аномалии и тут же выдать теорию ее существования. Он не мог даже сказать, понимает ли она, что такое любовь.

— Я думал, как защитить от нацистов самое важное.

— Твой циклотрон?

Он покачал головой:

— Тебя. Элен. Пьера.

— Но разве люди так уж критически важны, Фред? Одиночки по сравнению с массами?

У нее получился научный каламбур — критическая масса. Когда-то его забавляли подобные вещи, ему нравилось подмечать ее наблюдательность. Но сегодня вечером он чувствовал себя слишком уставшим и одиноким, чтобы искать спасения в чем-то интеллектуальном.

— Мы все умираем, — продолжила она резонно. — Только наши открытия переживут нас. Наука будет жить, после того как убьет нас всех.

Ирен была больна гораздо больше, чем он сам, ее анемия и хронический туберкулез были постоянными причинами для беспокойства, она соблюдала строгую диету, и ее физическая активность была ограничена. Это была Ирен, которая считала изучение смерти более полезным, чем изучение любви.

— И каково твое заключение? — сказала она резко. — После долгих прогулок в ночи?

— Вопрос состоит в том, оставаться или уехать, Ирен, — сказал он просто. — Остаться означает столкнуться с последствиями жизни под немецким правлением в надежде, что Франция выживет, или уехать. И предложить наши способности другим.

— Я никогда не уеду из Франции. Я не хочу быть похороненной в чужой земле.

Она отвернулась и пошла к двери. Решительная и непоколебимая, как смерть, которая уже держала ее за руку.

— Где дети? — спросил он ей вслед.

— В Арквесте. С Татин. Пока все не прояснится… здесь.

Татин была их няня. Он вспомнил маленькие лица своих детей, Элен и Пьера, с букетами блестящих желтых лютиков.

— Это мудро, — сказал он.

Она обернулась и посмотрела на него еще раз.

— Графиня Луденн в Париже, — сказала она. — Ты знал?

Когда Спатц позвонил в дверь, фон Галбан собирался: несколько свежевыстиранных рубашек, аскотский галстук, на всякий официальный случай, два костюма и лабораторный халат, который он всегда надевал во время работы. Он бросил в оставшуюся у него после окончания швейцарской школы-пансиона сумку «Природа, отчеты» (из Академии наук) и последний выпуск «Физического журнала», в котором была и его небольшая статья — «Mise en evidence d'une reaction nucleaire en chaine au sien d'une masse uranifere» [83] — в соавторстве с Коварски и Жолио. Но на самом деле он не об этом. Его жена стояла в дверях, глядя на него изучающе. Он чувствовал себя, как ночной вор.

— Ты возьмешь саксофон? — спросила Анник.

«Это был символ всего легкомысленного и обычного, что могло бы быть уничтожено войной, — подумал фон Галбан, — блестящий медный инструмент, который он очень любил. В часы досуга, когда дети спали, он играл на нем, наполняя лестничную клетку причудливыми мелодиями. Он был слишком чопорным, чтобы играть джаз, слишком старомодным и формальным, человек методов и классификаций, немецкая эмоциональность, всегда собранный, с поднятой головой, поэт жесткой формы. Почему он вообще занялся музыкой, почему она рассказывала ему о том, чего с ним никогда не произойдет?» Ответ крылся в его крови. Не австрийской, не европейской, а той, что была гораздо старше. Эта кровь напоминала ему о солнце пустыни, бурном восточном базаре, торговцах верблюдами, женских бедрах, плавно двигающихся в свете масляных ламп. Его еврейская кровь играла в нем в часы его импровизаций.