Чтение онлайн

– Ты готова? – Гато лишился в толпе рубашки, и его обнаженную кожу покрывали ссадины и рубцы – знаки внимания разъяренных фанатов.

– Да, конечно, – обернулась я и вспомнила, что надо расплатиться с ребятами из оркестра. – Сейчас, только получу деньги у Лу. – Я назвала имя менеджера клуба.

– Я уже получил. – Гато протянул мне чек, подписанный владельцем клуба. Сумма оказалась больше, чем я ожидала, на пару тысяч. Я взяла чек, и у меня отвисла челюсть. Я улыбнулась Гато, и он объяснил: владелец клуба под сильным впечатлением от выступления. Он желает быть уверенным, что я буду снова у него выступать. Клево!

Я взглянула Гато в лицо, пытаясь понять, заметил ли он, что я разговаривала с Джоэлем Бенитесом. Кажется, нет. Я не хотела ему признаваться. Не здесь и не сейчас. Лучше бы ему повезло первому – чувство сродни родительской любви, когда старшие желают уйти из жизни первыми. Я расплатилась с оркестром наличными, попрощалась со всеми за руку. Затем мы с Гато вышли через черный ход и забрались в нашу «хонду-сивик». Ее в прошлом году отдала мне мать после того, как купила себе новый «аккорд». Хорошая машина. Даже слишком хорошая. Слишком нормальная, как моя семья. Я попросила Лало расписать ее мексиканскими символами. На капоте появилось большое изображение Азоматли – ацтекского обезьяньего короля песни и танца. А сзади я все залепила наклейками – по-моему, нужно пользоваться любыми возможностями, чтобы просвещать людей. На одной значилось: «Мексика: не мы пришли в Америку – Америка пожаловала к нам». На другой: «Феминистское большинство, поднимайся, черт побери!» И еще: «Для начала неплохо, белый!» Но самую сильную ярость на дороге вызывала моя большая магнитная дарвиновская рыба, которая поедала тщедушную Иисусову рыбку. Из-за нее психи несколько раз пытались спихнуть меня с трассы. До чего же печально видеть, как какая-нибудь латиноамериканка вроде Элизабет украшает свою машину этими самыми рыбками. Они ничего не понимают. Христианство – религия белых.

Обратная дорога в нашу двухкомнатную квартиру над часовой мастерской на бульваре Силверлейк отняла, как все перемещения в Лос-Анджелесе, много времени – больше часа. Лоскуты дыма от сгоревшего бензина окрасили горизонт Лонг-Бич в неестественно оранжевый цвет; языки пламени, куда ни посмотри, поднимались до самых небес. Я извинилась вслух перед матерью-землей за грехи моих сородичей – людей. В этот час на улицах было не много машин, и мы с Гато ехали молча. Выступления отнимают столько сил, что мы предпочитаем держаться за руки и слушать звон в ушах. В этот вечер полиция высыпала на улицы: мы встретили три патрульные машины, пока добрались до места. Я вспомнила брата Питера, полицейского офицера, с его значком лос-анджелесского управления. Брат совершенно исчез из поля моего зрения. Забрел однажды ко мне на концерт в Западном Голливуде, почти не разговаривал, обменялся рукопожатием с Гато, похлопал меня по спине, но больше не объявлялся. С тех пор я не общалась с ним. Нам нечего сказать друг другу. И так с самого детства. Питер любил жечь муравьев под увеличительным стеклом, а я бегать под дождем и спасать выползших на дорогу червей.

Когда бастовали уборщики, мы с Гато каждый вечер ходили поддерживать их и устанавливали наше оборудование в центре города, рядом с Музеем современного искусства. Полиция нагрянула, чтобы разогнать наше сборище, – мы играли без официального разрешения властей. И как вы думаете, кто был тот тип, который потребовал, чтобы мы разошлись? Мой брат. Ничего себе прикол! Мы с минуту смотрели друг на друга, а затем я пошла своей дорогой. Можете поверить, он ведь тоже республиканец. Как отец, любит вышучивать мексиканцев. Знает множество баек. Пит считает, что нужно закрыть границу с Мексикой и вышвырнуть всех «нелегалов».

Я припарковалась на стоянке за домом, достала из кармана блокнот, открыла для света дверцу, приспособила блокнот на руле и, не обращая внимания на сигнал, предупреждавший, что я забыла ключи в замке зажигания, начала писать: Двое детей – из одной семьи, ел из одного семени;/ Ты жег муравьев, я спасала червей,/ А теперь на тебе полицейских штанов бремя./ Когда-то мы жили под одной кровлей,/ А теперь, законник-братец, ты машешь передо мной пистолетом/ И занимаешься иммигрантов ловлей./ Потому что забыл, что они, как и ты,/Американцами рождены.

Гато отнес наверх мою гитару. Мы закрыли дверь, я заварила чай – ритуал, призванный спасти наши голоса, – и только после этого заговорили.

– Ты играла increible, mujeron [97] , – сказал он, вставая за моей спиной у раковины. Он приподнял мои волосы, и я почувствовала на шее его теплые, мягкие губы. – Ти eres la mujer mas increible que yo he conocido en mi vida, sabes [98] . – Гато снова прижался ко мне губами, и я готова была поклясться, что у него на уме нечто большее, чем просто комплименты. Я повернулась, притянула его к себе, обняла и тихо повлекла в спальню. Есть нечто необыкновенное в состоянии после хорошего выступления: очищаешься от всякой энергии и ощущаешь лишь звенящую внутри жизненную силу.

– Забудем про чай, – предложила я.

– Да, забудем, – ответил Гато.

Наша спальня – рай. На полу королевского размера циновка с красивыми подушками со всего мира. Повсюду свечи и ароматные палочки. Стены украшены одеялами из Мексики. Мы не могли раскрасить стены, поскольку квартира не наша, а арендованная, зато покрыли каждый сантиметр, и даже потолок, чувственной материей. Гато называет эту комнату «нашей утробой». Мы разделись и посмотрели друг на друга.

Гато добр ко мне – нежен, открыт, любвеобилен. Большинство мужчин не знают, как себя вести, чтобы партнерша осталась другом и человеческим существом, когда на ней нет одежды. Они произносят ужасные вещи. Гато первый встреченный мной мужчина, кто улыбается, когда мы занимаемся любовью. Так же, как во время обеда или когда мы шутим. Первый, кто по-настоящему любит меня. Наши тела сливаются в одно. Мирный вид страсти – тихо теплящийся огонь. Когда мы с Гато занимаемся любовью, мне кажется, наши предки восстают по всей Ацтлании и сотрясают землю.

Мы достигаем оргазма вместе. Всегда. Гато изучает йогу и удивительно умеет управлять своим телом.

– Я прислушиваюсь к твоему телу, – говорит он. – Слышу его аккорды и мелодии, когда оно напрягается. Чувствую, как свое собственное.

Потом Гато поднимается, чтобы выключить заливающийся свистом чайник. Заваривает чай, разливает с лимоном и медом в глиняные чашки, купленные нами у навахо во Флагстафе [99] , где Гато выступал в университете. Я сажусь в кровати и держу чашку в ладонях, счастливая и усталая как никогда. Мышцы болят. Может, Гато натер меня своим эликсиром из корня марихуаны?

– Так это был Джоэль Бенитес? – спросил он. Потрясающе: Гато все это время знал и не сказал ни слова! Я почувствовала себя такой виноватой, что не могла говорить. Только кивнула. Но почему он молчал? – Что он тебе сказал? – Я заметила боль в его глазах, хотя Гато делал все, чтобы скрыть это. Я вспыхнула, мне было стыдно. Я потупилась и смотрела в чашку. – Потрясающе! – Гато потянулся и нежно поцеловал меня. Я подняла на него глаза, и он провел пальцем по моей щеке. – Твоя радость – моя радость. Поверь! – Я ничего не заметила ни в его лице, ни в голосе. Но глаза… В глазах была зависть.

– Извини, – проговорила я. – Я хотела бы, чтобы это был ты. Извини.

Гато пожал плечами и улыбнулся, однако глаза его оставались грустными.

– За что, любовь моя? Я так рад за тебя.

Я снова ощутила его руки и поняла, как счастлива. В прошлый раз, когда собирались sucias, Лорен так много жаловалась на мужчин, что я едва не поверила ей. Твердила, что даже самые приятные и замечательные – на самом деле подонки. Она ошибается. Гато – само совершенство. Он один из немногих, кто способен подняться над своим воспитанием махиста.