Чтение онлайн

– Ничего не изменилось, Гато. – Я старалась, чтобы мой голос прозвучал мягко и совсем не настойчиво. Любому мужчине трудно перенести такое. А мексиканцу – тем более. Я встала и подошла к нему. Он снова отстранился – раздвинул висящие бусины с нарисованным образом Пресвятой Девы Гваделупской и сел в столовой на грубый, ручной росписи стул. На столе стояла оставшаяся от его завтрака чашка холодного травяного чая. Я последовала за ним и повторила свои слова. Захотела, как верная гейша, растереть ему плечи. Но в висящем напротив зеркале в чеканной жестяной раме заметила, какая я высокая. Слишком высокая. И ссутулилась, стала маленькой. Готова была на все, что угодно. Поцеловала Гато в макушку, как любящая мать. Что-то во мне сопротивлялось тому, что я делала. Я хотела остаться наедине с гитарой.

– Так ничего не изменилось? – переспросила я.

– Изменилось все, – прошептал Гато, не глядя на меня. И сбросил мою руку так, словно я была заразной.

Я осталась с разинутым ртом, как моя мать, когда видела в магазине бирку с ценой, казавшейся ей слишком крутой.

– Шутишь?

– Какие там шутки. – Гато встал и опять зашагал от меня. Я снова поспешила за ним.

– Изменилось только одно, Гато, – это деньги. Все прочее осталось, как прежде.

– Вот именно.

– Что ты хочешь сказать?

– Разве ты не слышала, что о тебе говорят? – Гато оперся руками о стоявший между нами стол. Его глаза стали злыми.

– Кто?

– В движении. Люди из нашего движения.

– Что? – Адреналин выплеснулся изнутри, словно под грузом того, что сказал мне Гато. Мои братья обсуждают меня за моей спиной!

– Знаешь, они правы: ты погналась за деньгами. Позабыла о своих корнях.

– Что за чушь! Какой абсурд!

– Об этом говорилось на «Красной зоне» и в других передачах нашего радио. Ты больше не слушаешь его. Слишком занята: крутишь настройку, надеешься, что твои песни исполнит какая-нибудь из сорока топ-станций.

– Глупости! Я не слушаю радио, потому что много работаю. Как можно такое говорить обо мне? Какие у них доказательства?

– Ты пишешь песни на английском, – покачал головой Гато.

– И что из того? И английский, и испанский – европейские языки. Английский – мой первый родной.

Гато презрительно рассмеялся: – Раньше ты божилась, что никогда не станешь записываться на английском.

– Но ты сам сказал, что это законный компромисс. Необходимая жертва, чтобы донести наши послания до как можно большего числа людей. Ты сам так говорил. Английский – всемирный язык. Он распространен по всему свету.

– Это было до того.

– До чего?

– До всего.

– Все – это что?

– Ты разочаровала La Raza. Говорят, ты блещешь своим пупком по всему MTV. Стала ничуть не лучше Кристины Агилеры.

– Что?! – Ярость охватила меня. – Ты же прекрасно понимаешь, я нисколько не похожа на нее.

– Неужели? А ты не слышала, Эмбер, что ремикс «Брата-полицейского» крутят в «Джек-ин-зе-бокс»? [160]

– Эмбер?

– Сохрани это имя. Оно тебе больше подходит.

– Я Квикэтл. И не могу контролировать, как распоряжаются моими видеоклипами. Это рынок.

– Люди говорят, что ты предала наш народ. Как Шакира. С этим невозможно жить.

– Ушам своим не верю. Неужели и ты так думаешь обо мне?! – Я ударила себя в грудь кулаком, как горилла. – Ты же знаешь меня!

– Говорят, ты прикарманила все на ярлык «латинской принцессы».

– Ты же понимаешь, что это неправда. Журналистские сплетни – они сами не знают, что пишут.

– Ну, так просвети их.

– А я разве не пытаюсь?

– Что-то не похоже.

– Я говорю им то, что есть. Но не могу отвечать за то, что пишет обо мне каждый идиот.

Гато снова вышел из комнаты – на этот раз в нашу спальню. Я слышала, как он перебирает вещи. Гато появился с тремя вещмешками.

– Гато, ради Бога, что все это значит?

– Переезжаю к другу. – Он держал в руке знакомый самодельный конверт с красивыми засушенными цветами, впечатанными в толстую бумагу.

– К кому?

– К другу. – У Гато был виноватый вид. Он поспешно сунул конверт в задний карман джинсов. Так вот в чем дело!

– К подруге?

Он промолчал. А я вспомнила молодую фанатку с волосами до задницы, которая всегда пыталась первой принести Гато воду на danzas. Мы вместе смеялись над ее обожанием, над тем, как она все представление стояла у края сцены. Как посылала ему подарки и любовные письма, вкладывая их в толстые, пахнущие дождем, самодельные серые конверты. Я не помнила ее имени. И знать не хотела. Она обожала Гато. Она сама не музыкант. И теперь ему, конечно, хочется быть с ней.

– Можно вырвать человека из Мексики, но нельзя вырвать Мексику из человека, – сказала я.

– Что ты имеешь в виду?

– Гато, неужели твое эго настолько хрупкое, что ты бежишь к боготворящей тебя девчонке, потому что я больше не такая? Не мог представить себе, что я стану первой?

– Речь не о том.

– Именно о том.

Я неимоверно устала. Боль показалась такой сильной, что я утонула в ней. Боль поразит позже, а пока наступило молчание.

– Речь о том, что ты отвернулась от движения, – начал Гато.

– Уходи, – бросила я. – Если считаешь, что я такая же продажная, как Кристина-нате-вам-мои-титьки-Агилера, тогда уходи. Если не видишь, что я пытаюсь сделать. Господи, я думала, ты любишь меня. Думала, понимаешь. Ничего подобного. Выметайся. Ты мне не нужен.

– Отлично.

– У тебя это тоже впереди, – заметила я, когда он открывал дверь.

– Что? – не понял Гато.

– Запись.

– Только впереди. И поверь мне, я не собираюсь писать коммерческую музыку.

– Мои записи едва ли можно назвать коммерческими.

– И поэтому они стали номером один? Никто не добивается первого места, если творит искусство. Ты это знаешь. Прекрасно понимаешь.

– Что за ахинея? Я ничуть не изменилась.

– Со стороны виднее, – заявил Гато, считая, что вправе говорить от имени всего латиноамериканского рока.