Клуб маньяков
Шрифт:
Вот это была любовь! Не было никаких сомнений, что Милки Фергюссон, в конце концов, вопьется своими белыми зубками в мускулистую шею партнера, но как она старалась, чтобы этот неожиданно-печальный финал оказался для него менее весомым, чем десятиминутное обладание ею!
«Черт побери, – думал я, наблюдая, как умело распалившаяся упырша раскручивает извивающуюся от удовольствия жертву, – а ведь в этом что-то есть! Секс с маньячкой! Это вам не «туда, сюда, обратно, тебе и мне приятно», это что-то! Любовь на грани жизни и смерти! Ведь если Вера – своеобразная эпилептичка, то в любом момент ей может захотеться посмотреть, какого цвета у меня кровь! Вот это класс! Страх смерти и страсть! Страсть и любовь на лезвии бритвы! Такого мне еще не доводилось испытывать!»
Воодушевившись этими мыслями, я вслушался в голос жены, и сердце у меня упало: не было никаких сомнений, что она засыпает.
Вот так вот всегда. Укладывает Наташку и засыпает. И мне обламывается!
Я рассердился, принялся давить на кнопки пульта, пока не увидел, как двое молодых людей занимаются любовью у трупа только что убитого им человека.
Это было нечто талантливое. Представьте:
Крупный план. Ручка ножа символом эрекции возвышается над опавшей грудью трупа. Труп, конечно же, в ковбойке, джинсах и остроносых сапожках за пятьсот долларов штука.
Камера отъезжает. Из раны на черный, размягчившийся от жаркого дня асфальт вытекают ленивые ручейки пурпурной крови.
Камера уходит вверх. Молодые люди, забыв обо всем на свете, беснуются в объятиях друг друга...
Пока шла реклама, я представлял, как мы с Верой в унисон кончаем на полу, рядом с кроватью, на которой холодеют тела Евфросиньи Федоровны и Петра Васильевича.
Представил, кровь ударила в голову (нет, все-таки в каждом из нас сидит бессовестный и подлый маньяк), вскочил, подошел к двери спальной, приоткрыл ее и увидел, что Вера спит. Наташа, борясь со сном, что-то сама себе бормочет. Кажется, «Ищут прохожие, ищет милиция». А моя бесценная маньячка спит безмятежным сном. И ее маленькая влажная штучка, прячущаяся между стройными ножками, на сегодня для меня заказана.
Вот судьба!
Я вернулся к дивану, донельзя расстроенный, залег, заложив руки за голову, и уставился в телевизор.
– Это так здорово! – шептала только-только кончившая героиня довольному жизнью герою. – Я теперь не смогу иначе трахаться! Я чувствовала, как жизнь этого бедняги по капельке впитывается в мое тело. Впитывается, чтобы в последнем земном порыве отдаться тебе, отдаться, чтобы запомнить весь мир, отдаться в страстном желании невозможного возрождения...
– Я это всегда чувствую... – степенно ответил герой, закуривая «Мальборо-лайт». – Или примерно это. Впитывается, впитывается, а потом жахнет в небеса как ракета средней дальности!
– Когда мы встретимся снова, Карлито? – прильнула героиня к груди героя.
– Присмотри кого-нибудь. На асфальте мне не очень нравится. Жалко твою круглую попочку. И лопатки, пробебли, отбила.
– Немножко. Поехали к моей подружке Карменсите? Прямо сейчас? Она одна... У нее квартира жутко уютная и пиво в холодильнике. И виски всегда есть.
– А она ничего?
– У нее красивое тело...
– Она согласиться втроем?
– Да... Ты убьешь ее в постели. Карменсита – чистюля. Представляешь, белые шелковые простыни, пахнущие лавандой, она – мертвенно бледная, и мы с тобой в крови...
– Липкой, остро пахнущей, влекущей... – закатил глаза Карлито, забыв о сигарете. – Я слизываю ее с твоей груди.
– Ой, я сейчас кончу.
Героиня, закатив глаза и распластавшись по асфальту, принялась разминать свои силиконовые груди. Таз ее страстно заколебался.
– А поесть у нее найдется? – поинтересовался герой, умело помогая девушке указательным пальцем. – Я проголодался как волк.
– По дороге... купим. Она... худеет. А-а-а!!!
Карлито одобрительно похлопал девушку по бедру:
– А ты заводная... Ну, так что, поедем?
– Поедем... – прошептала заводная. – Сейчас... Только приду в себя.
Рука ее змейкой потянулась к паху Карлито.
– В машине придешь... – сказал он, решительно поднимаясь.
Наташа перестала рассказывать себе Маршака. Заснула. Теперь Вера точно не выйдет. «Вот жизнь!» – тяжело вздохнул я, изучая третий год не беленый потолок. На экран смотреть не хотелось.
Сексуальные оригиналы сели в открытую машину и уехали. Судя по звукам, они целовались на ходу.
«Наверняка бедро ей лапает... Внутреннюю поверхность. А ребром ладони втирается в половую щель, – подумал я и, взглянув на экран, горько усмехнулся: – Точно!»
И вновь вперился в потолок и задумался о беспросветной человеческой природе:
«О господи! Что это такое люди!? Я же очень так относился к бабе Фросе. Сидел с Васильевичем, когда ее со сломанной ногой в больницу увезли. Осенью отдавал ей морковную мелочь и излишки свеклы. Она дарила цветы и опавшие груши... Так тепло разговаривали... И испытал эрекцию, слабую, но эрекцию, представив себя с Верой у ее смертного одра. Трахающимися. И как после этого я могу винить свою бедную жену?
...Могу. Я всего лишь в мыслях представил гадостный грех, а она его совершает. Трахается у трупов убитых ею людей? Ну, не трахается, я что-нибудь другое. Мастурбирует, например. Все маньяки сдвинуты на сексуальной почве. На страхах и тому подобное. Вон, Светлана Анатольевна. Вечно насупленная. Ни разу при мне мужа не поцеловала. А на свадебных фотографиях? Как-то раз я ими любовался. Юрий Борисович довольный, как ясно солнышко, а она как будто аршин проглотила. Не иначе у нее что-то с половой психологией. И дочке все передала по наследству...
Дикий визг разорвал тишину. Импульсивно посмотрев на экран, я увидел, как любительница соитий в обществе кровоточащих трупов корчится на белых шелковых простынях. Глаза вытаращены, из горла торчит серебряный нож для фруктов. Из раны фонтаном бьет венозная кровь. Пена розовая изо рта. А рядом ее возлюбленный. Карлито. Как машина для забивания свай.
Плюх, плюх, плюх.
А под ним подруга убиенной. Карменсита. Довольная, как будто только что открыла закон всемирного тяготения. Возбужденная, счастливая дикая улыбка, лицо под струи крови подставляет... И тоже плюх, плюх, плюх.