Клювы
Шрифт:
– А мне придумал?
– Ш…
– Что?!
– Шпи…
– Ах ты ж! – Она ущипнула его за плечо.
– …лька! Ай-ай-ай!
– Достал с этими шпильками!
Бомжиха проснулась, заворчала, подгребая под себя пакеты.
– Ну вот, разбудили Бабушку Догму. Кстати, здесь я живу.
«А совпадение ли, – подумала Оксана, – что ты, жук, повел меня мимо своего дома?»
– Улица Украинская? Серьезно?
– Я не выбирал!
«Хорошо, – послала Оксана телепатический сигнал, – пригласи меня в гости. Это лучше, чем торчать у песочницы одной».
Поразительно, он услышал ее.
– В холодильнике есть вино.
– Что за намеки?
– Просто… если честно, не хочется расставаться.
Она посмотрела в его глаза-хамелеоны, зеленые или голубые в зависимости от освещения; сейчас – зеленые. И растаяла.
– Чешское вино? – скривилась она.
– Испанское! Дешевое, но вкусное. Шеф подогнал. Можно откупорить и пить на скамейке.
– Возле бабушки… как ее?
– Догмы. Она подвинется. Или прогуляемся в Гавличковы сады.
– Я замерзла, – призналась Оксана. Помешкала, изучая дом. – Я снимаю квартиру вдвоем с подружкой, Василисой. В данный момент она кувыркается со своим любовником. И меня не ждет. Так что я принимаю твое приглашение.
– Хочешь – ночуй у меня. Я лягу на диване.
– Ты это брось! – строго сказала Оксана. – Полчаса, и я пойду.
Полчаса растянулись на три. Вино закончилось, они пили вишневый сок и грызли кедровые орехи. Болтали обо всем, от фильмов до детских страхов. В половине первого она встрепенулась:
– Как поздно, блин!
А Корней повторно предложил ночлег.
– Мало ли кто шатается по улицам в такое время.
– Мы не на Салтовке [3] , хитрец.
– И все же. Я лягу на диване, кровать – твоя.
Она заколебалась:
– Без всяких?..
– Слово чести.
Как просто оказалось ее уговорить!
«Отлично ты себя зарекомендовываешь…» – вздохнула Оксана.
Горячие струи массировали утомившееся за день тело. Она намыливалась, мечтательно улыбаясь.
3
С'aлтовка – жилой массив и крупный район на северо-востоке Харькова.
И услышала сквозь шум воды металлическое цоканье – так шарики в беспокойных руках стучат друг о друга и шуршат.
Оксана крутнулась на скользкой эмали.
Ваня стоял позади нее, перебирая свинцовые мячи, свои игрушки. Душевая занавеска фильтровала свет лампочки, отчего лицо Вани отливало синевой. Остекленевшие буркала сверлили девушку. Рот был приоткрыт.
– Шлюха.
– Тебя здесь нет… – прошептала Оксана.
– Грязная шлюха.
– Тебя нет!
Она зажмурилась, посчитала до пяти. Снова открыла глаза. Мираж исчез. По кафелю текли крупные капли. Прошлое не в первый раз прорывалось сквозь возведенные стены крепости – являлось яркими образами, почти галлюцинациями.
«Нервы, – подумала Оксана, отплевываясь от воды, – нервы и алкоголь».
Она вытерлась насухо вафельным полотенцем. Осмотрела себя в зеркале. Приподняла груди, втянула живот, повертелась.
«А что? Весьма и весьма. Я достойна встречаться с нормальным мужчиной, а не психом, страдающим от военного синдрома».
Она выдавила на палец завиток мятной пасты, почистила зубы. Надела предоставленную Корнеем футболку. Подол достигал колен. Вполне скромно.
Корней уже лег на диван и выключил люстру. В темноте мерцал его мобильник и мигала гирлянда, оторачивающая дверцы гардероба. Оксана прошлепала к кровати, быстро нырнула под одеяло.
– Спокойной ночи.
– Добрых снов, – сказал он с другого конца комнаты.
Дисплей телефона погас. Она ждала, что Корней заговорит еще, но он лишь скрипнул диванными пружинами, устраиваясь поудобнее.
«Так много места!» – Оксана раскинулась, измеряя ширину кровати.
Прислушалась к тишине. Спать на чужой постели было непривычно, но и койка в съемной каморе казалась ей чужой.
«Порядочный», – поставила она галочку.
«Заботливый», – добавила, различив графин с водой у кровати.
Она перевернулась, подсунула ладони под затылок. Лампочки сияли, вмонтированные в шкаф. На дверцах была запечатлена мощенная булыжником улица. Старинные дома, запертые ставни. Камни темнели от влаги.
Оксана рассматривала фотопечать слипающимися глазами.
Что сказал бы Ваня, узнай, что она ночует под одной крышей с мужчиной? Злился бы? Вся его злость, вся ревность заключались в том, чтобы оцепенеть и раскачиваться, привстав на цыпочки, как долбаный маятник. Лишь когда речь шла о запачканной скатерти или крупице пыли, он выходил из себя и плевался слюной.
Оксана зевнула.
В квартире пахло озоном.
Тук-тук-тук.
Кто-то шагал по булыжной улице, вниз, в реальный мир: долговязый силуэт появился меж зданий на дверцах гардероба. Его тень выпала из фотографии, будто извивающийся язык чудовища.
Человек приосанился и прыгнул в комнату.
Кеннет Солт, тридцати семи лет от роду, был пьян. Не мертвецки, но достаточно, чтобы ронять путеводитель и, фотографируя конную статую, обрезать Филиппу Пятому голову.
Иберийские владыки разбрелись по скверу, поджали известняковые губы. Эта земля хранила память о дивных вещах, таких, например, как страшный пожар, уничтоживший королевский дворец. Здесь выступал перед фалангистами и простыми смертными каудильо Франко, здесь пел великий кастрат Фаринелли. Земля выкинет из памяти Кеннета Солта с его аляповатой рубашкой и самодовольной белозубой ухмылкой.
А Солт икал и ощущал какую-то щемящую преданность монархии.
Еще бокальчик вина. Не помешает.