Чтение онлайн

Если это лучший пансион в Ричмонде, подумала я, подавляя внутреннее раздражение, что ж, тогда мне придется…

Но мы уже вошли внутрь. Судя по воздуху – тяжелому, застоявшемуся, пропитанному запахом гниющих фруктов, – помещение было нежилым. Или так мне показалось.

– Это ведь не дом миссис Мэннинг? – спросила я у Розали, постучав пальцем по ее костлявому плечу, но она даже не оглянулась.

Вместо этого ее плечи – невольно подумалось, что из своей хлопчатобумажной блузки она забыла вынуть вешалку, – заколыхались от еле сдерживаемого смеха.

Не успела я спросить, вернее, потребовать от девчонки объяснений, как она уже протащила меня через обшитый темными панелями холл, со стенами без всяких украшений, в просторный зал, где на мраморном полу с серыми прожилками мои шаги отдавались эхом. Винтовая лестница искуснейшей работы с бессчетными ступенями, казалось, парила в воздухе. Солнце, проникая внутрь через фрамугу над дверью, запертую на стальной засов, дробилось на капли в хрустальных слезах громадной люстры. В столбе солнечного света медленно плавало множество пылинок.

Тишина, полная тишина вокруг. Гнетущая тишина.

Я проследовала за моим гидом в помпезную столовую со стенами васильково-голубого оттенка, украшенными картинками на темы греческой мифологии. Во всю длину столовой тянулся стол из темного осокоря, по сторонам которого стояло восемнадцать стульев, обитых шелком цвета сапфирина. Узкая ковровая дорожка из черного крепа нарушала изысканность обстановки и приглушала блеск, льющийся из серебряных канделябров в центре комнаты. Розали, все еще хихикая, потянула за шнур для вызова слуг, но на призывный перезвон никто, разумеется, не явился.

Мне не терпелось расспросить Розали, да, но меня не могли не заинтриговать эти помещения – de luxe [27] и вместе с тем до странности запущенные. В гостиной – или же это был музыкальный салон? – Розали наконец соблаговолила произнести:

– Это все ее родственница натворила, раз жена умерла, умерла, умерла!

Бросив на мисс Макензи испепеляющий взгляд, я дала ей понять, что терпение мое исчерпано и для нее будет лучше, если она выразится яснее.

Розали придвинулась ко мне вплотную (слишком близко, подумалось мне). Заговорила так, будто доверяла мне большую тайну. По ее словам, гостиная, когда она впервые ее увидела, была обита великолепным оранжево-розовым дамастом – драпировки были того же цвета; мебель утонченной работы была из темного дерева.

– А потом явилась эта жуткая тетка и все переделала в угоду вдовцу. – Я решила, что она имеет в виду кресла из красного дерева с прямыми спинками, подушечки на которых, набитые конским волосом, были обтянуты простой полушерстяной тканью каштанового оттенка. – А ребенком я бренчала на пианино, которое стояло вон там, – она показала на стену, где виднелось выцветшее пятно, – и вон на той штуке тоже играла. – Эти слова относились к арфе, укутанной в черную ткань и безмолвной, как канарейка в клетке, на которую на ночь набросили платок. – Конечно, госпожи тогда на свете уже не было, но та, другая – ее сестра, – в город еще не явилась и не устроила здесь это убожество!

– Выходит, ни та дама, ни другая – живы они или нет – не миссис Мэннинг?

– Что? Кто?.. О нет, нет, нет. Живой госпожи я не знаю, она больше сюда не приходит. А умерла миссис Ван Эйн, дурья башка. – Тут Розали повела глазами в сторону камина, задрапированного черным крепом так же, как и висевший над ним овальный портрет женщины в годах с тонкими чертами лица.

– Ну да, конечно, – отозвалась я. – Кто же, если не дурья башка?

Резко развернувшись, я уже вознамерилась покинуть дом и Розали, но ее слова меня остановили:

– Это дом старого Джейкоба Ван Эйна, но он сюда тоже не приходит. С тех пор как…

– С каких пор?

Но Розали меня не слушала, а продолжала бубнить о Ван Эйне. Кое-что связное из ее болтовни мне удалось извлечь.

Я находилась в доме голландца, который унаследовал состояние, накопленное поколениями торговцев и плантаторов – его предшественниками в Новом Свете. Этот Ван Эйн потерял жену и после ее смерти удалился в крохотную хижину на берегах Чесапика, где жил в полной изоляции от общества. А теперь и его свояченица, склонная к переустройству жилья, здесь не появляется, поскольку, заявила Розали, считает, что в доме водятся привидения. Однако согласно условию старого Ван Эйна, продаже дом не подлежит. Более того, по его указанию на содержание дома должны выделяться средства до тех пор, пока жив его последний обитатель.

– И кто же он, скажи-ка мне скорее?

Задав вопрос, я услышала отдаленный перезвон карильона, отбившего три часа. Это напомнило мне о том, что я все еще лишена своего несессера и все еще не избавилась от Розали. Хуже – торчу в полутемной и опасной гостиной дома, предположительно населенного привидениями. И потому, поскольку Розали пропустила мимо ушей мой прямой вопрос: в чьи владения мы вторглись? – я решила любезно преподнести ей все, что узнала недавно о призраках. С улыбкой вообразила, как у нее задрожат руки, запрыгают бескровные губы, а выкаченные глаза окончательно вылезут из орбит, когда я пущусь в свои рассказы… Но нет.

Вместо того меня потянуло вслед за девчонкой к узкой дверце, замаскированной деревянной панелью и обоями, которая таилась в тени огромного завитка лестницы. Розали толчком открыла дверцу, петли которой со скрипом пропели тягучую мелодию.

Тьма. Я с минуту поколебалась, а потом шагнула куда-то вниз вслед за Розали, не выказавшей ни малейших признаков страха.

В подвал вело десять ступенек; каждый скрип и шорох, сопровождавшие наш спуск, прочно засели у меня в памяти. У основания лестницы горел фонарь. Розали взяла его в руки. Стены подвала были побелены, и в мерцании фонаря казалось, будто они светятся изнутри. Потолочные балки нависали низко над головой, и, прокрадываясь за Розали, я то и дело нагибалась.

Окна в стенах подвала были прорублены высоко, и на каждом до самого подоконника свисала темная штора, сквозь которую слабо просачивался дневной свет. Мы переходили из комнаты в комнату, по стылым и душным клеткам. Кое-где стояла неказистая мебель, пустые кровати и тому подобное.

Я задела плечом неровную стену, послышались скрежет и лязг, и я боязливо отпрянула: моему живому воображению почудился звон цепей. Розали, обернувшись, направила свет фонаря на сотни лежавших на боку винных бутылок. Это был настоящий винный погреб.