Чтение онлайн

Мое упрямство вызвало слезы. Слезы разочарования, страха. И гнева. Чувствовала я себя ужасно – настолько, что вынуждена была покинуть комнату. Уходя, я бросила Селии реплику в ироикомическом стиле: «Дай мне подумать, что мне изыскать».

Я побрела в сторону пристани. Солнце клонилось к западу, небо расчертили серовато-розовые полосы, переливавшиеся перламутром. Белоснежные облака оттеснялись синеватыми. Красота – ничего не попишешь, однако город тонул в зловонии, вызванном отливом.

Айшема Лаури я отыскала, когда уже стемнело.

Это был человек, явно неравнодушный к звонкой монете. Он плавал на шлюпе по реке Эшпу, порой заходя то в один, то в другой порт, но постоянно придерживаясь берега. После обмена необходимой информацией мистер Лаури осведомился о моем маршруте. Он был у меня в руках, я это знала. Как бы ненароком он подвел меня к уличному фонарю и в его тусклом свете оглядел меня с ног до головы. Полагаю, что дело решил лебяжий пух. Но тут, когда заданный им вопрос повис в смрадном воздухе, я в панике утратила дар речи, поскольку никак не могла припомнить названия единственного американского города к югу от нас. Я начала было рыться во французском, но мистер Лаури, не сбитый с толку моими галльскими уловками, ляпнул наобум:

– Чарлстон?

– Чарлстон, oui, – обрадованно подхватила я. – C'est ça [66] . Чарльз-тон. В Южной Каролине, non? (Боюсь, промямлила я это не совсем членораздельно.)

После того как я ухитрилась выдавить из себя еще пару слов, Айшем Лаури с хитроватой усмешкой (не очень мне понравившейся) объявил, что возьмет меня на борт, если я буду стоять у доков на рассвете. С «моей девушкой».

Тук. Тук. Тук-тук-тук.

Селия отворила дверь. Увидев меня, не сдержала улыбки и спросила, что случилось. Мои ноги были по колено в грязи.

Так вот, я покинула порт чуть ли не вприпрыжку, довольная тем, что обстряпала дело с нашим отъездом. (Не раз меня посещала мысль, что Айшем Лаури – если он не простой хитрец – улизнет из Норфолка с половиной уплаченной ему суммы сегодня же ночью. Без нас.) Разгоряченная успехом, я отправилась с пристани раздобыть еды и питья и, нагрузившись, поспешила обратно в «Lion d'Or». Однако фонарщики, по-видимому, не меньше других опасались эпидемии – большинство улиц тонуло во тьме, а от полумесяца на небе толку было мало. И я, разумеется, споткнулась о груду кирпичей, наваленных посреди улицы неким злокозненным каменщиком. Да, и растянулась во весь рост в грязной канаве. Покупки вылетели у меня из рук, но, к счастью, приземлились удачнее меня: кувшин с водой не раскупорился, пакет со снедью не развернулся.

Стоит ли говорить, что после падения я уже не летела как на крыльях? Но вернуться – вернулась. В расстройстве чувств. Моя нижняя половина была теперь цвета коровьей лепешки.

Дальнейшие действия Селии диктовались, несомненно, привычкой.

Она отстранила меня от входа и заперла дверь. Я заметила, что она постаралась как-то скрасить убожество нашего приюта. Занавесила лампу своим алым головным лоскутом, придав комнате розоватое освещение. Развела огонь в очаге – в тепле мы не нуждались, но пламя выжигало городское зловоние. Поскольку два наши стула были такими шаткими, что не выдержали бы и ребенка, Селия повела меня к постели. Бугристый матрац она выкинула, заменив его тонким одеялом, сшитым из фланели, замши и обрезков хлопчатобумажной ткани. Когда я опустилась на просевшую кровать, ржавые пружины подо мной загудели.

Селия поместилась рядом со мной и занялась моими сапогами. Я не отрывала от нее глаз.

Непривычные прикосновения бросили меня в дрожь. Я закусила нижнюю губу – унять ее трепет.

Чтобы опуститься на колени на дощатый пол, Селия подвернула юбки. Рядом с ней лежал плетеный коврик – вытертый и замызганный настолько, что если узор еще смутно и различался, то цвет его определить было невозможно. На этот коврик она счистила, соскребла и стряхнула с моих сапог спекшиеся комки грязи, после чего расстегнула и сняла сапоги с моих ног.

Затем, разогнувшись, подошла к очагу. Со свернутого коврика высыпала комки грязи в огонь, где они с треском развалились и задымились. Я следила за Селией в оцепенении. Ее нищенский наряд я и не замечала, ничто не мешало мне ею восторгаться. Ее кожа слегка блестела от выступившего за работой пота. Ее фиалковые глаза поражали меня насмерть. Не в силах пошевелиться, в них я украдкой, набравшись смелости, впивала свой взгляд.

Селия снова опустилась передо мной на колени, уже на голый пол. Из щелей между половицами доносились звуки губной гармоники. Как же эта меланхолическая мелодия не вязалась с моими чувствами к Селии… М-да. Селия подтащила к постели валявшийся в углу оловянный тазик и налила в него немного воды из принесенного мной кувшина. Мои чулки и штаны тоже оказались выпачканными, и потому Селия скатала мне чулки, высоко подвернула штаны и широким подолом юбки принялась оттирать въевшуюся в кожу грязь.

– Ноги у вас, – проговорила она, – они… как у женщины, только лучше сложены, мускулистые. – Она вскинула глаза, опасаясь, не оскорбила ли меня. – Очень сильные.

Селия, похоже, была взбудоражена не меньше моего. Или же играла давно заученную роль. Напористая покорность; быстрые взгляды из-под полуопущенных ресниц; робкие движения плеч то в одну сторону, то в другую; шнуровка, готовая распуститься; блузка ниспадает, приоткрывая покатость грудей… Не обвиняю Селию в притворстве. Наверное, это был заученный ритуал, давно связавшийся для нее с выживанием, а я представлялась ей очередным белым мужчиной, ожидающим услуг и удовольствия.

Конечно же, меня терзали страхи, что Селия обнаружит, что я – не то, чем кажусь. Но что мне оставалось делать? Только трепетать молча и наблюдать за ее действиями.

Селия стянула с меня чулки. Я противилась, но она упорствовала, как и раньше, когда настаивала на выборе южного направления, так что я предпочла не открывать рта. И к лучшему, потому что омовение ног доставило мне необычайное удовольствие. Когда невзначай Селия меня пощекотала, я отдернула ногу, но Селия, улыбнувшись, успокоила меня взглядом.

На Христа я походила меньше всего, однако на коленях передо мной стояла и Мария, и Марфа в одном лице – воплощенная услужливость и самоотверженность. По счастью, у Селии не было благовонного масла – помазать мне ноги, – и волосы у нее не были такими длинными, чтобы их вытереть, как это сделали сестры Лазаря.

Снизу, сквозь пол, из распивочной доносился говор – громкий, но невнятный. Мы старались говорить шепотом. Слышалась и музыка – тягучей мелодии губной гармоники вторила скрипка. Селия, выжимая в тазик отстиранную юбку, тихонько напевала за работой.