Князь Воротынский
Шрифт:
Теперь уже не было смысла таиться. Дружинники выскользнули из ерника и, миновав все еще попискивавшего Ахматку, побежали к опушке.
– Выцеливай сотника! – повелел самому меткому самострелыцику Данила. – Остальные тогда враз сабли побросают.
Так и вышло. Не с первого выстрела, но впился смертельный болт в сотника. Поначалу татары не заметили эту свою потерю, лезли на стену, будто вовсе не прореживала их дробь пищальная, не косили их стрелы не только защитников терема, но и дружинников от опушки, которые теперь стояли без утайки, выбрав удобные места для стрельбы. Не ведом, казалось, для татар страх смерти, им крепость взять – вот главное. Вперед и вперед!
Подбежали еще дружинники, которых послал на подмогу Шика. Первые их стрелы в основном полетели мимо, но когда совладали с дыханием, ловко стали целить в штурмующих, и поняли те, наконец, что оказались меж двух огней. К тому же крикнул кто-то из басурман:
– Сотник убит!
Как ушат холодной воды на голову. Растерялись штурмующие, не хотелось им играть роль джейранов, которых сгоняют в кучу загонщики, чтобы потом поразить их стрелами. Попадали ниц оставшиеся в живых. Отдали себя на волю победителей. Подходи и бери голыми руками.
Только не простаки дружинники. Знакомо им коварство татарское: подойдешь поближе, повскакивают и – пошла сеча. А их вон еще сколько! Велят дружинники поодиночке подниматься, складывать в сторонке оружие и, отойдя саженей на дюжину, там – в снег. Лицом в его мягкую водянистость. А сами их под стрелами держат. На стенах, на стрельницах – тоже готовы в любой миг спустить тетивы. Ворот тоже пока не отворяют. Зачем рисковать? Вот сложат оружие, тогда отчего не открыть и не пригласить гостей непрошеных и не рассовать их в конюшне по свободным денникам.
Покорней необлизанных телят татары, все выполняют, что им велят. Сложив оружие, лежат бездвижно, ожидая, что сниспошлет им Аллах. Сами бы они посекли головы без особого раздумья, этого же ждут и от пленивших их. У дружинников и в самом деле руки чешутся. Раздаются голоса:
– Чего ораву такую охранять да кормить? Посечь, и делу конец!
Но более благоразумные советуют:
– Сидор Шика пусть рассудит. Он голова. Никогда не поздно порешить.
– Верно, – поддержал этот совет Данила. – Запрем, пока суд да дело, в конюшню. – И к тем, кто на стенах с луками и самострелами в готовности стоит: – Отворяй ворота.
Окружив пленных, повели их строем через ворота. Во дворе посадили прямо на снег и стали отсортировывать первый десяток для одного денника, и в это самое время из терема донесся детский крик, известивший мир, что на свет появился еще один житель Руси, ее витязь, ее воевода.
– Слава тебе, Господи, – принялись креститься дружинники, перехватив мечи в левые руки. Казаки и дворовые последовали их примеру: – Слава тебе, Господи.
На резное крыльцо вышла повитуха. Светится радостью. Как же иначе, дело-то она свое хорошо исполнила. Поклонилась низко и заговорила:
– Поклон вам от княгини. Благодарит она вас сердечно за храбрость вашу, за верную службу. За спасение наследника, продолжателя славного княжеского рода.
В воротах появился Шика. Следом за ним во двор входили звеньями сдавшиеся казаки под охраной всего полдюжины дружинников.
ГЛАВА ПЯТАЯ
Гонцы-казаки, а вышло так, что соединились они все четверо на подъезде к Серпухову, миновав Дворы конюшенные и церковь Николы Будки, затемно еще подскакали к переправе через Нару. Бродника пришлось покричать, и он, заспанный, почесывая спину и потягиваясь, крикнул в ответ:
– Кто такие? Отколь?
– Из Воротынска. Гонцы к князю Вельскому и князю Воротынскому.
Потом, когда всадники въехали на паром, бродник спросил вроде бы даже безразлично, буднично:
– Басурманы, стало быть, появились?
– Осадили Белев, Одоев, а вот теперича и – Воротынск. Едва выскользнули.
– О-хо-хо, грехи наши тяжкие…
На холм, к Спасским воротам города всадники поднялись крупной рысью, всполошив собак редких здесь домов посадского люда, и прокричали зычно:
– Отворяй! Гонцы с вестью к главному воеводе! Из проездной башни долго и подозрительно вглядывались во всадников и только вполне удостоверившись, что у ворот свои казаки, загремели засовами.
– Проводите к воеводе, – попросили казаки воротников. – Дело спешное.
– Эко – спешное. Почивает главный воевода. Вон еще темень какая на дворе. А проводить, чего – не проводить. Осерчать только может за разбуд спозаранку князь Вельский.
Вопреки опасению, главный воевода не выразил никакого неудовольствия, вышел из опочивальни скоро, набросив лишь соболью шубу на исподнее. Спросил:
– С худой ли вестью, с доброй ли?
– Того не ведаем. Тебе, главному воеводе, судить-рядить. Воротынск осадили татары.
– Не новость. Предвидел я это. Полки идут уже к Угре к Одоеву и Белеву. Из Коломны, Каширы, из Тарусы.
– Оттого и посланы, чтобы остановить полки. Повременить пока. Разгадать прежде коварство татарское.
– Это кто же такой умный-разумный?
– Воевода наш, Двужил Никифор. Стремянный князя Воротынского. За языками посылал он, как осадили крепость. Двоих мы приволокли. Басурманы говорят, будто не станут штурмовать ни одной крепости. Ждут, будто бы, когда какая-то их рать наши полки к Угре заманит.
– Ишь ты. Ладно, покумекаем. Спасибо за весть, – затем распорядился: – Кто к князю Воротынскому послан, меняй коней и скачи к нему. Те, что ко мне, при мне и останетесь. При моей дружине.
Отпустив гонцов, князь Вельский повелел будить бояр Шуйского и Морозова, воевод младших. Совет держать. Добавил при этом строго:
– И чтоб самовар подан был.
Вскоре совет начался. Не спешили с выводами воеводы, уже по второй чашке осушили, по третьей хозяин налил, а ясности все не было. Князь Шуйский недоумевал: