Чтение онлайн

— Хватит ли у нас керосина, чтобы долететь до Кронштадта? — спросил я.

Встревоженный Рейли ответил:

— Не знаю, может быть. Горючего осталось минут на десять полета.

Он судорожно вцепился в рычаги управления и подавленно молчал, пока наш аэроплан, сжигая последние капли топлива, старательно пытался доставить нас к острову. Я думал о том, что если нам суждено благополучно сесть, то необходимо задержать Рейли и передать его офицерам контрразведки, видимо, давно мечтающим о встрече с этим шпионом.

В тот момент, когда мы уже ясно видели корабли на рейде, величественный Морской собор и другие здания города, двигатель нашего «Фармана» смолк окончательно. Но мы уже были над сушей. К счастью, неподалеку обнаружился плац, пригодный для посадки. Авиатор довольно ловко спланировал.

Когда, ударившись колесами о землю, аэроплан подпрыгнул и покатился по траве, Рейли быстро отстегнул страховочные ремни и прыгнул вниз. Неуправляемый биплан прокатился по плацу и зацепил крылом одно из растущих на краю деревьев. Раздался треск лопнувшей обшивки и хруст ломающейся рамы. Когда я, спустя несколько минут, смог самостоятельно выбраться из-под обломков самолета, Рейли успел скрыться.

Дальнейшие поиски в Петербурге ни к чему не привели — он бесследно исчез. В товариществе «Крылья», где он служил одним из директоров, сообщили, что вместе с Рейли из кассы пропали сто тысяч рублей, собранных по подписке на устройство группового перелета Петербург — Москва.

Невыясненным также осталось, каким образом этот разыскиваемый со времени падения Порт-Артура британский шпион мог так уверенно жить в столице империи под собственным именем. А для меня, видимо, навсегда останется загадкой — действительно ли Рейли обладал неким древним папирусом, раскрывающим тайны хранимой мной реликвии, или же его слова в поднебесье только попытка ловкого блефа в поисках выхода из безнадежной ситуации.

Неделю спустя, после завершения военной игры в Генеральном штабе, я вернулся в Варшаву.

Этот город всегда был равнодушен к судьбам своих жителей. Безумный морок царя Петра, навеянный гнилыми испарениями финских болот, он с одинаковым безразличием встречал их первый, младенческий, крик и провожал в последний путь. Но они, его временные обитатели, находили для себя разные поводы любить этого каменного монстра со свинцовым взглядом из-под гранитных век — ведь он — место их единственной, неповторимой жизни, которую никогда не прожить вновь.

Принадлежность к Петербургу создавала ощущение… не то чтобы избранности, но некоторой уникальности, добавляя маленький грузик на чашу весов самоуважения. Из этого странного чувства рождалось особое отношение ко всему петербургскому — к Эрмитажу, Пушкину, белым ночам и даже — к городским телевизионным новостям.

Петербургские выпуски смотрели внимательно и пристрастно. Не только «информзависимые» — те, для кого постоянное поглощение новой информации превратилось в манию, не только одинокие пенсионеры, компенсирующие телевизионным суррогатом недостаток событий в оскудевшей собственной жизни.

Смотрели и те, кто вполне четко осознавал — почти все, о чем рассказывают новости, не имеет ровно никакого отношения к маленьким заботам и радостям их реальной жизни. Смотрели просто потому, что этот бесконечный, давно всем наскучивший сериал был петербургским.

Вряд ли такие мысли занимали Маргариту Оганесян, ведущего редактора «Новостей». Скорее, ее мучил комплекс «кошачьей безысходности», вытекающий из закона Мэрфи: как только кошка уютно устроилась у вас на коленях, вам нужно срочно куда-то идти — к примеру, в ванную.

«Кошачий комплекс» проявлялся в те моменты, когда Марго, улучив свободную минуту, выбиралась из-за опостылевшего компьютера на лестничную площадку, чтобы покурить, прихлебывая давно остывший, невкусный растворимый кофе. Ей никогда не удавалось сделать это без помех…

Она прикурила сигарету и, разглядывая в окно мокрую улицу, подумала о том, как сейчас хорошо в маленьком домике в далекой псковской деревне… Изредка, выпросив дополнительный выходной у Шаховцева, ей удавалось туда выбираться. Ни тебе дурацких новостей, ни крикливых журналистов, а она — просто мама и жена — эти женские роли ей нравились больше всего на свете.

Но так уж вышло, что кормилец в семье — она, безмерно уставшая женщина «за сорок», у которой больной муж с не состоявшейся литературной судьбой и двое детей-школьников. И только ее приличная редакторская зарплата позволяла семье сносно существовать.

Конечно же, и в этот раз спокойно выкурить сигарету ей не дали!..

Внизу, на третьем, «новостийном», этаже раздался высокий голос ее подруги и помощницы — крохотной и всегда, несмотря на возраст — они ровесницы, — взволнованной, как милновский поросенок Пятачок, Лялечки Крикуновой. Не видя Маргариту, расчетливо укрывшуюся за выступом широкого лестничного пролета, она взывала ко всем проходящим:

— Где Оганесян? Кто-нибудь видел Марго Оганесян?..

Естественно, нашлись доброхоты, которые подсказали.

Марго вспомнила единственную известную ей, родившейся и всю жизнь прожившей в Петербурге, фразу на армянском языке, которую она слышала, когда ее в раннем детстве возили в Армению к дальним родственникам: «Инч э патахэл? — Что случилось?» Так к маленькой Марго, опрометью носившейся по старинному дому, строго обращался величественный седой старик, все время неподвижно сидящий в кресле с высокой прямой спинкой.

«И что там случилось, господи…» — раздраженно подумала она, одним глотком допивая кофе. Быстрыми, судорожными затяжками Марго докуривала сигарету, пока Крикунова возмущенно рассказывала ей, как капризничающий корреспондент Петя Петров — волоокий брюнет, старательно опекавший юных журналистов и любивший невзначай намекнуть на своеобразие своих сексуальных пристрастий, — намерен сорвать выход в прямой эфир с «флая».

До выпуска оставалось тридцать минут.

Лялечка уже тащила ее за руку в аппаратную «флая». Передвижная телевизионная станция, приобретенная петербургской дирекцией канала «Федерация», позволяла выходить в прямой эфир с места события.