Чтение онлайн

А вдруг наша выглядевшая полной случайностью встреча была лишь тщательно подстроенным актом мести? Вдруг они давно уже стакнулись — и оба явились только затем, чтобы унизить меня до крайнего предела, заставить, цепляясь за жизнь, трепеща перед смертью, вымаливать крохи счастья и любви? А заставив, рассмеяться мне в лицо и бросить как бессильную жертву, добычу всеобщего и моего собственного презрения к себе?..

Ладно. Стакнулись так стакнулись!»

Лоранд схватил изящное письмецо и невскрытым, непрочитанным запер в ящике письменного стола.

Пускай его последней мыслью будет, что был он, может быть, любим. И пусть его последние мгновения скрасит эта неопределённость.

А теперь в путь!

Обыкновенно он брал с собой два большущих пистолета — и сейчас тоже тщательно зарядил их двойным количеством пороха, опустив в дуло каждого пулю со стальной головкой из тех, что такую хорошую службу служат охотникам: пробивают кабану голову, а не сплющиваются, как обыкновенные свинцовые. Оба пистолета он спрятал в дорожную сумку.

Гайдуку своему велел положить в чемодан чистого белья на две недели, так как из Солнока они поедут дальше.

Топанди велел запрячь два экипажа: рыдван и бричку.

Когда оба были поданы, Лоранд набросил плащ, закурил свою коротенькую пенковую трубочку и сошёл во двор.

Ципра присматривала возле экипажей за укладкой: чтобы плащи были на месте, у каждого на сиденье, и кладь увязана надёжно, а главное — погребец с двадцатью четырьмя бутылками лучшего вина.

— А ты всё-таки славная девушка! — потрепал её Лоранд легонько по спине.

— «Всё-таки»?

Неужто даже на прощанье поцелуя не заслужила?

Ну просто присох к этой своей трубке, ни на миг не выпустит изо рта.

— Ты, Пепи, с дядюшкой садись, в рыдван! — сказал Лоранд. — Со мной ты жизнью рискуешь. Ещё в канаву вывалю, шею свою драгоценную сломаешь. Жалко: такой многообещающий юноша.

Он вскочил на козлы, сам взял вожжи в руки.

— Оставайся с богом, Ципра!

Рыдван тронулся, бричка — за ним.

Ципра вышла за ворота. Прислонясь головой к косяку, она долго провожала взглядом уехавшего, пока он не скрылся из вида. Хоть бы разочек обернулся!

Мчится теперь навстречу своей судьбе.

И когда опустится вечер и в небе замерцают мириады огней, от ярких звёзд первой величины до слабых туманностей, а в придорожных канавах — крохотные светлячки, у него будет время поразмыслить над вечными законами, равно правящими миром и бесконечно большим, и бесконечно малым. Ну, а история тех, кто между ними, ни больших, ни малых — от мухи-подёнки до честолюбца-человека и борющихся за своё существование наций? Она-то какова, какому вверена закону? «В руки диавола преданы все правые, дабы одной — тело их казнил, а другою — душу».

Какой-то мудрец, заодно и поэт, сказал: лучшая репутация для женщины — отсутствие всякой репутации. А я бы добавил: лучшее жизнеописание — отсутствие всяких особых описаний.

Такой не требующей долгих описаний жизнью жили я и Фанни.

Восемь лет уже минуло с той поры, как на моё место привезли девочку из дома пекаря на Фюрстеналлее. Девочка с тех пор стала девушкой — и продолжала у нас жить взамен меня.

А как я первое время дулся на неё за то, что моё место заняла, овеянное святыми для меня воспоминаниями место в нашем погружённом в траур жилище, место в страждущем материнском сердце! И как благословлял я впоследствии судьбу, пославшую на это место Фанни.

Жизненный путь далеко уводил меня от дома, в год удавалось провести там всего каких-нибудь несколько месяцев. Маменька поседела бы от горя, бабушка с ума бы сошла от невыносимого одиночества, не встань волей небес меж нами этот добрый гений.

О, сколь многим я был обязан ей!

Ежегодно, возвращаясь на каникулы, находил я под нашим кровом доброе, долготерпеливое согласие.

Там, где каждый по праву мог бы, что ни день, безумствуя, поносить судьбу, людей и весь мир, где скорбь должна была бы владеть всеми помыслами, меня неизменно встречали мир, терпение и надежда.

И это она их ободряла, напоминая: страданьям придёт конец, она утешала, близя этот срок надеждой, в тысяче заманчивых обличий рисуя нечаянную радость, которая посетит их завтра-послезавтра.

А о себе словно и не думала.

Какое самоотречение нужно, чтобы лучшие свои, юные годы посвятить уходу за двумя сломленными горем женщинами! Ей, красивой и жизнерадостной девушке, болеть их болезнями, сносить их тяжёлый характер, без внутреннего содрогания и отвращения вникать изо дня в день в болезненные наваждения двух измученных умов.

И ведь она вовсе не обязана была ничего этого делать. Кем была она в доме? Не служанкой, не дочерью, просто взятым на время чужим ребёнком.

И когда я, покинув Фроммов, воротился из Пожони, родители хотели было забрать её обратно. Но Фанни взмолилась оставить её ещё на год, так полюбила она этих двух бедных, несчастных матерей.

Из каждого года получалось потом два. Так из года в год она и оставалась в нашем скромном жилище, пока не стала взрослой девушкой.

Между тем Пожонь — город шумный, большой, весёлый, и дом Фроммов был всегда открыт для гостей. Цветок распускается по весне, и кто оспорит право юной девушки жить и радоваться жизни?

Но Фанни добровольно себя от неё отлучила. Трудно было щадить себя в нашем доме.

Родные мои, впрочем, часто уговаривали её рассеяться, обещали с нею куда-нибудь пойти.

— Ради меня? Со мной пойдёте для моего развлечения? Да разве это развлечение для меня! Лучше останемся дома. Будет ещё время для развлечений!

Жертвовала собой — но так, что это не казалось жертвой.

Бывают добрые, терпеливые девушки, которые не жалуются. Однако сами их потухшие взоры, побледневшие личики, подавленное настроение — вопиющая жалоба, красноречивое свидетельство зарытых в землю желаний.