Когда я был вожатым
Шрифт:
Никого уже не интересовал ни чай с медом, ни медовые яблоки. Все, что раньше казалось хорошим и славным, теперь казалось дурным. Чем раньше восхищались и умилялись, теперь возмущались:
— Те на кроватках, на белых простынках, а наши в этакой грязи, как каторжные!
— Тех мушка не потревожит, на окнах сеточки, а наших комарищи запросто жрут!
— Нечего сказать, добились мы для своих деток счастливого детства! На соломе спят, сеном покрываются!
— Это что же получается, одни любимчики, а другие пасынки? Нет, у Советской власти дети все равны!
— Мы этот порядок порушим!
— Мы в райком партии!
— Мы этому Районо докажем!
Попало, конечно, и мне как вожатому.
— Это почему Вольнова для своих такого добилась, а ты не добился?
— Мы думали, пионерам так и полагается, ан, оказывается, бывает и иначе!
— Ты чего же молчал? Зачем нас обманывал?
— Сам ты эксплуататор детского труда, вот ты кто!
Мы и о тебе вопрос поставим!
В довершение несчастья явились вдруг давно приглашенные мной продавцы из булочной с гитарой и с двуручной корзиной обрезков и, на радостях встречи, тут же выложили весь секрет, с довольными улыбками заявили:
— Буржуям оно это, может, и не по вкусу, зазорно кусочки подъедать, а пролетариям в самый раз! Налетай, ребята, таскай кому что нравится. Кому с мачком, кому с изюмчиком!
Родители восприняли это как ужасное оскорбление.
Последствия родительского бунта не заставили себя ждать. Меня вызвали в райбюро пионеров. По выражению лица моего друга Павлика уже было видно, какая его коснулась буря.
Взбунтовавшиеся родители под предводительством решительной вагоновожатой успели обойти все учреждения, от райкома партии до Районо, и везде учинили такой шум, что Павлику приходилось вертеться, как карасю на сковородке.
— И кто бы думал, — говорил он сокрушенно, — что наше доброе дело окажется для нас таким лихом!
Он сообщил, что вопрос этот по жалобе трудящихся будет стоять на очередном заседании Районо. Надо приготовиться к худшему.
Как жалко, что не было в Москве Михаила Мартыновича! Как я узнал во Внешторге, он уже уехал во Францию и теперь далеко от нас, в Париже.
Как отвечала Крупская на живые письма
Когда я, вернувшись в лагерь, рассказал, что родители возмущены не только несправедливостью по отношению к нам со стороны районных властей, они вообще не желают, чтобы мы жили в шалашах и сами добывали пропитание, ребята очень огорчились.
Как быть, как сохранить наше райское житье? У кого найти защиты, если и Райбюро, по-видимому, против? Дядя Миша— увы, его с нами нет!
А может быть, мы ошибаемся и действуем неправильно? Нет, ведь мы юные ленинцы, а известно, что Ленин однажды жил в шалаше в Разливе. Это все знают.
И вдруг кто-то предложил:
— Давайте напишем письмо жене Ленина, Крупской.
Расскажем, что хотим жить по-ленински, а нам запрещают!
А потом кто-то догадался: зачем писать, когда можно задать вопросы устно. Прийти к Надежде Константиновне и сказать: мы— живые письма!
Идея мне понравилась. И вот мы у костра уже разбираем проекты устных писем и намечаем, кого послать.
В конце концов избранными оказываются авторы самых дельных, коротких и ясных писем— это наш «доктор паровозов» солидный Шариков, дочка вагоновожатой Рита и, представьте, малышка Катя-беленькая.
И, кроме того, мы решили захватить с собой нашего трудновоспитуемого Ваську— уж если нашему воздействию он не поддается, может быть, Надежда Константиновна с ним справится!
— Васька, — сказали мы ему, — если с тобой поговорит жена самого Ленина, послушаешься, что она скажет?
— Жену Ленина послушаюсь, — сказал Васька, — как же, кого же тогда слушаться!
И вот в одно прекрасное утро вместе с ними я у проходной Кремля. Звоню Надежде Константиновне по телефону, говорю, что я вожатый отряда, а со мной живые письма, можно ли начальнику караула их пропустить?
Надежда Константиновна переспросила, что это значит, в каком это смысле они живые, очень интересные, действенные? И, когда я объяснил, рассмеялась:
— Хорошо, передайте трубку начальнику караула.
Начальник отнесся к нам доброжелательно, сам провел мимо строгих часовых и напутствовал с улыбкой:
— Только зря по Кремлю не бегайте! В прятки не играйте, а то вас потом не найдешь, не вытащишь!
— Ну, уж и Царь-пушку-то не посмотреть, — протянула Катя-беленькая.
— Только Царь-пушку— и марш, как из пушки!
Мы пообещались и улетучились.
И вот мы у порога ленинской квартиры. Еще так недавно по этим ступенькам поднимался сам Владимир Ильич. Ребята идут по ним на цыпочках, притаив дыхание.
Войдя, мы отдали пионерский салют. Надежда Константиновна просматривала газеты. Встав из-за стола, она сняла очки и добродушными глазами осмотрела всю мою команду:
— Здравствуйте, хитрецы! — И обратилась к самой высокой— Рите: — Ну, начинай, ты будешь первым говорящим письмом.
— Здравствуйте, дорогая Надежда Константиновна! — Рита нарочно подражала чтению письма. — Пишут вам пионеры отряда имени Буденного. Мы решили все лето прожить в шалашах, как товарищ Ленин в Разливе! А нам хотят запретить. Говорят, что мы простудимся и заболеем, вместо того чтобы набраться здоровья. Но ведь Ильич-то не простудился!
Надежда Константиновна улыбнулась, тень хорошего воспоминания прошла по ее лицу.
— Нет, не простудился… Даже посвежел. Но жил он в шалаше по необходимости, — подчеркнула она, — а вам это зачем?
— А мы принципиально! — заявила Рита.
— Вот это неправильно. Ильич в шалаше скрывался от белогвардейских шпиков, а вам от кого скрываться? Но это вопрос непринципиальный. Летом жить можно где угодно: в палатках, в помещении сельской школы, даже в шалашах. Главное— вести себя по-ленински.