Чтение онлайн

— И за что тебя наказывают эти потомки, которые склонны к насилию?

— За свое безрассудное создание. — Отец наклонился к нему, поставив локти на стол и сведя ладони вместе. — Джозеф.

— Джо.

— Джозеф, насилие рождает насилие. Это непреложная истина. — Он разомкнул руки и посмотрел на сына. — То, что ты приносишь в мир, всегда возвращается к тебе же.

— Да, папа. Я знаком с катехизисом.

Отец утвердительно наклонил голову, когда Эмма вышла из дамской комнаты и прошла в гардероб. Следуя за ней взглядом, он добавил:

— Но ты никогда не сумеешь предсказать, как оно к тебе вернется.

— Уверен, что так.

— Ты можешь быть уверен только в собственной убежденности. Уверенность, которую ты сам не заработал, всегда светит ярче. — Томас наблюдал, как Эмма передает номерок девушке-гардеробщице. — Внешне она недурна.

Джо не ответил.

— Но что касается всего остального, — продолжал отец, — я отказываюсь понимать, что ты в ней нашел.

— Потому что она из Чарлстауна?

— Да, это ее не украшает, — заметил отец. — В старые добрые времена ее папаша был сутенером, а дядюшка убил по меньшей мере двух человек, и это лишь те трупы, о которых мы знаем. Но я бы закрыл на все это глаза, Джозеф, если бы она не была такой…

— Какой?

— Мертвой внутри. — Отец снова сверился с часами и откровенно подавил зевок. — Уже поздно.

— Она не мертвая внутри, — возразил Джо. — Просто что-то в ней спит.

— Что-то? — повторил отец, когда Эмма вернулась с их двумя пальто. — Это «что-то» никогда не просыпается вновь, сынок.

Уже на улице, когда они шли к его машине, Джо проговорил:

— А ты не могла быть более…

— Какой?

— Общительной? Больше участвовать в беседе?

— Все время, что мы вместе, — отозвалась она, — ты только и делаешь, что твердишь, как ты его ненавидишь.

— Только и делаю?

— Постоянно это повторяешь.

Джо покачал головой:

— Я никогда не говорил, что ненавижу своего отца.

— А что же ты говорил?

— Что мы с ним не уживаемся. И никогда не уживались.

— А почему?

— Потому что мы с ним чертовски похожи.

— Или потому, что ты его ненавидишь.

— Это не так. — И Джо знал: несмотря ни на что, он сейчас говорит правду.

— Тогда, может быть, сегодня тебе стоит провести ночку с ним.

— Что-что?

— Он сидит и глядит на меня так, словно я какая-то бродяжка. Расспрашивает про мою семью, словно знает, что моя ирландская родня — сущее ничтожество. Да еще и зовет меня милочкой, на хрен. — Она стояла на тротуаре, слегка дрожа: в черноте над ними появились первые снежинки. В ее голосе слышались слезы, и теперь они потекли у нее из глаз. — Мы — не люди. Нас не за что уважать. Мы просто Гулды с Юнион-стрит. Чарлстаунское отребье. Плетем кружева для ваших паршивых занавесочек.

Джо изумленно развел руками:

— Откуда это у тебя?

Он потянулся к ней, но она отступила назад:

— Не трогай меня.

— Ладно.

— Откуда? — переспросила она. — На меня всю жизнь глядят свысока и окатывают презрением такие, как твой отец. Такие, которые, которые… которые путают «тебе повезло» и «ты лучше». Мы не хуже вас. Мы не какое-то там дерьмо.

— Я и не говорил, что вы такие.

— А он говорил.

— Нет.

— Я не дерьмо, — прошептала она, полуоткрыв рот навстречу ночи, и снег мешался со слезами, катившимися по ее щекам.

Он вытянул руки и шагнул к ней:

— Можно?

Она погрузилась в его объятия, но сама держала руки по швам. Он прижимал ее к себе, и она плакала на его груди, а он твердил ей, что никакое она не дерьмо, что она не хуже других, что он ее любит, любит, любит.

Потом они лежали в его постели, и крупные мокрые снежинки бились в стекло, как ночные бабочки.

— Это была слабость, — произнесла она.

— Что?

— Там, на улице. Я проявила слабость.

— Это не слабость, это честность.

— Я не плачу на людях.

— Ну, при мне-то можешь.

— Ты сказал, что ты меня любишь.

— Ну да.

— Правда?

Он посмотрел в ее светлые, белесые глаза:

— Да.

Спустя минуту она произнесла:

— А я не могу тебе сказать этого.

Зато она не сказала, что и не чувствует этого, отметил он про себя.

— Ну и ладно, — отозвался он.

— Ладно? Правда? А то некоторым парням просто необходимо слышать, что их тоже любят.

Некоторым парням? Сколько парней говорили ей до него о своей любви?

— Я посильнее, чем они, — ответил он, надеясь, что это так и есть.

Стекло дребезжало под натиском темной февральской метели, завывал портовый ревун, и внизу, на Сколли-Сквер, сердито гудели автомобильные клаксоны.

— Чего тебе хочется? — спросил он ее.

Она пожала плечами, откусила заусенец и стала смотреть мимо Джо, в окно.

— Чтобы много всяких вещей не случились со мной в прошлом.

— Каких вещей?

Она покачала головой, она уже куда-то уплывала от него.

— И солнца, — через какое-то время пробормотала она непослушными сонными губами. — Чтобы много-много солнца.

Однажды Тим Хики сказал Джо: порой мелкая ошибка имеет далекоидущие последствия. Интересно, что бы он сказал о том, кто замечтался за рулем угнанной машины, припарковав ее возле банка? Может быть, и не замечтался, а просто глубоко задумался. О спине одной женщины. Если быть точным — о спине Эммы. О родимом пятне, которое он там увидел. Вероятно, Тим сказал бы: порой самые длинные тени отбрасывают самые крупные ошибки, болван.